– А еще что помнишь?

– Да особо ничего. Я думал, ты хотела, чтоб мы умерли.

А она сказала:

– Да никогда я не хотела, чтоб вы умерли. Я заснула с сигаретой в постели. Случайно это вышло. Много чего я хотела, но чтоб вы умерли – пока жива была я, – никогда не хотела. Хотя вы всю кровь из меня выпили, пока мелкие были.

Вдруг она сказала странную вещь:

– Ненавижу женщин.

И криво усмехнулась.

– Не надо было в платье меня хоронить. За слабость ненавижу. И мужчин ненавижу – за силу. Все должны помереть.

Я сказал:

– Ну, раньше ты со мной не откровенничала.

– Когда сказала, что не хотела, чтоб вы умирали – соврала тебе, Витюш, сейчас думаю. Когда ты там был – хотела, чтоб убили тебя. За то, что ты мужчина. Потому, что такова доля твоя. Но это все так, дурные мысли. Несерьезно. Просто лежала и думала об этом ночами иногда. Что ты, сученок, подохнешь там.

И вот смотрю я на нее и силюсь почувствовать что-то, ну, то есть представляю себе, как такие слова должны меня ранить.

И вдруг нет чувств – только сожаление какое-то о том, что одну мы можем жизнь прожить, и мать в этой жизни у меня вот такая, что я чего-то важного не знаю о том, как у матерей с детьми оно бывает.

Я же много раз видел, как матери сыновей своих любят, как сильно за них боятся – а у меня этого не было. С другой стороны, я-то жив, а многие из тех, кого любили, умерли. Так что ничего не ясно, все случайно, и материнская любовь не защищает, и ненависть материнская не губит.

Я сказал:

– Ты неживая уже, поздно тебе это мне все рассказывать. Да я и не обижаюсь – жила, как живется, умерла, как умерлось.

Она скривила губы. Тут до меня дошло.

– Ненависть моя тебя удерживает? – спросил я. – Легче тебе тут быть, когда я тебя ненавижу.

– Или когда скорбишь, – сказала она. – Да только ты не скорбишь. Когда не отпускаешь – легче.

Я сказал: