Медора перестала визжать. Они повернулись к ней и увидели, что трайтер накрыл ее голову своей курткой. Казалось, это ее успокоило. Она неподвижно стояла у стены, едва держась на хрупких костлявых ногах, похожая на больную бесперую птицу, прикрытую платком. Но главное — она была спокойна. Женщина раскачивалась взад и вперед и издавала ставшее уже привычным шипение, напоминающее бег воды по трубам. Бинты испачкались, а на зияющей ране, видневшейся у нее в боку, выступило коричневое пятно.

— Боже! — воскликнул трайтер.

Он подбежал к Медоре и подхватил ее в тот момент, когда ноги ее обмякли, не в силах удержать тяжесть тела. Стоя на коленях в воде, просунул руку ей под мышку и с трудом удержал голову. Другой рукой пытался остановить кровь, которая красным пятном растекалась по мокрой ткани ее несуразной ночной сорочки в цветочек. Трайтер удрученно покачал головой, словно не в силах смириться с несправедливостью. Он неподвижно смотрел на пожираемое смертью лицо: в этот момент, в самом конце жизни, в умирающих глазах похищенной девочки забрезжил прекрасный, хоть и бледный свет. Медора не шипела, не кричала, лишь шевелила губами, словно пытаясь что-то сказать. Трайтер наклонил голову, чтобы расслышать ее шепот сквозь грохот дождя, бьющего в крышу. Тело выскользнуло из его рук и погрузилось в грязную воду. Дюпри и Булл опустились на колени, стараясь удержать над водой жалкие кости и сухую головку молодой женщины. Затем трайтер положил одну руку ей на лоб, другую на грудь, не прерывая ни на мгновение молитву об исцелении. Снова наклонился, коснулся лицом изуродованного рта и прислушался. Он молился за нее, даже после того, как огонек в ее глазах погас навсегда.

Не отрывая глаз от лестницы, Дюпри помог перенести Медору к одному из столов. Одна ее нога вывернулась в сторону и застряла между балками перил.

— Если б наверху был кто-то еще, — прошептал Булл, — думаю, он уже появился бы.

— При условии, что он вооружен, — уточнил Шарбу.

Они кивнули друг другу, направились к лестнице, миновав неподвижное тело, и быстро поднялись вверх. Добравшись до верхнего этажа, встали по обе стороны от двери, выставили револьверы, поочередно заглянули внутрь и наконец проникли в смежное помещение. Через мгновение Булл появился вновь.

— Все чисто. Там мертвый парень. И еще девочки… — сказал он, обращаясь к Дюпри, и кивнул на трайтера и ловцов креветок. — Им лучше не подниматься наверх. Правда, не стоит.

Жертв было пять: девочки от двенадцати до шестнадцати лет. Вода начала спускаться несколько часов назад, и хотя ее следы все еще можно было различить в виде грязной линии у самого потолка, кругом было сухо. Тем не менее одежда и волосы девочек свидетельствовали о том, что они высохли, словно простыни, сорванные с веревки ветром, которые среди сора и грязи выглядят сухими и твердыми, как картон. Жара стояла невыносимая: когда они вошли в комнату, им показалось, что они в раскаленной печи. Вода, разлившаяся повсюду и стоявшая в нижней части дома, давно ушла отсюда, сменившись сухим, всепоглощающим жаром. Возле входа и в центре помещения потолок был достаточно высоким для того, чтобы взрослый мужчина, подобный Буллу или Шарбу, мог выпрямиться в полный рост; но дальше комната повторяла форму крыши, заставляя вошедших пригнуться и даже встать на корточки. В комнате имелось около десятка тюфяков, набитых испанским мхом, вылезающим из лопнувших швов, внушительных размеров стол без одной ножки, которую кто-то заботливо прислонил сбоку, и горящая масляная лампа, висевшая на гвозде у двери. Окон или каких-либо других источников света не было. Они осветили тела своими фонарями.