Ты – ужасна.

– Моё тело – совершенно…

Оно чудовищно.

– В моих артериях течёт любовь…

Хлебнула лишнего.

– Здесь любовь…

У тебя там водянка.

– И здесь любовь…

Пигментация вследствие менопаузы.

– И тут…

Узелки и шишки.

Об этом он никогда не скажет ей.

Дело не во врачебной и не в человеческой этике. Хотя в обоих смыслах он был образцом.

Он создал Галатею, которую не сможет полюбить никогда.

Наверное, ей ближе по образу чудовище Франкенштейна, который «тревожил кощунственными пальцами величайшие тайны человеческого тела».

Но чудовище оказалось живой женщиной и хотело, требовало его любви. В другом состоянии, в другое время он сумел бы объяснить ей, уговорить… Но не сейчас, на исходе душевных сил, когда он изнемог от потерь и потрясений этой страшной ночи.

Ему вдруг представилось, что на него мчится поезд, а он не может шевельнуться, чтобы уйти с рельсов.

И доктор Джейкобс вдруг начал смеяться, хохотать. Неудержимо и мучительно.

Барбара, держа в руках грудь, остановилась. И стала ждать, когда доктор соизволит объяснить, что случилось.

До чего он был красив, когда смеялся! Скандинавский бог. Барбара даже улыбнулась, ей хотелось разделить его радость.