– Что вас так рассмешило?

Чей это был голос? Её? Такой мягкий и такой эмоциональный?

Доктор отнял ладонь от лица, обнажающего широкий оскал зубов, и, задыхаясь от истерического смеха, еле проговорил:

– Я вспомнил сказку… «Старуха и погнутый шестипенсовик»… Помните? Старуха нашла монету и купила свинью…

– И что, и что? – уже не могла сдержать любопытства женщина.

– Свинью купила! Ха-ха! Свинья не хотела через ох… ха-ха-ха… через ограду перелезать! Мне представилось… ха-ха… я, как та старуха! Ох, не могу!

Его слова грохотали у неё в мозгу, постепенно превращаясь в колючую проволоку, в пилу Джильи, которой водили через её уши, распиливая мозг.

Смех доктора перешёл в рыдания, из глаз лились слёзы. Наконец он утих, только плечи подрагивали от неровного дыхания. Через минуту он снял очки, вытер ладонями лицо, но глаз по-прежнему не открывал.

– Простите меня, Барбара. Я не знаю, просто во мне столько накопилось. Я не хотел… Я виноват перед вами…

– Это вы меня простите.

– За что?

– Я во всём виновата.

Он открыл глаза и сделал глубокий судорожный вздох.

– Во всём, что случилось этой ночью в доме.

Её голос прозвучал отчуждённо.

– Вы? Это вы убили всех?

– Нет. Я виновата, что впустила в дом Томпсона. Решила, вам будет интересно поизучать его. С него начался этот кошмар. Его злосчастный язык поднял муть со дна.

– Барбара, я вас не понимаю.

– И никогда не понимали.

Она сделала шаг вперёд.