— А теперь твое мнение изменилось?

— Не знаю, Мануэль. Фигура Альваро окутана мраком. И эта история, которую только что рассказала Эрминия…

— И что? — взорвался Ортигоса. — Ребенок отказался стрелять в собаку. Господи боже мой! Да это только говорит в его пользу, он был еще мальчишкой.

— Он целился в отца из ружья, — печально возразила Элиса. — Маркиз назвал сына убийцей и так боялся его, что отослал из Галисии. Мать просила Альваро решить проблему с братом, потому что тот стал обузой. Вы ведь сами уверены, что Фран не совершал самоубийства, — подвела итог девушка, глядя на Лукаса и Мануэля.

— Ты ищешь связь там, где ее нет, — раздраженно возразил писатель.

— Почему тогда ты спрашивал меня, видела ли я твоего мужа той ночью?

Ортигоса заметил, что Эрминия вздрогнула: ей он задавал тот же вопрос.

Лукас поднял руку, словно прося слова.

— Потому что я думал, будто в церковь входил Альваро. На самом деле я видел его куртку и того, кто ее надел. И это еще ни о чем не говорит. Куртка обычно висела на гвоздике в конюшне. Ты сама сказала, что ночь была холодной, поэтому кто угодно мог взять ее и пойти в церковь. Кстати, — добавил священник многозначительно, — похоже, что все вы собирались навестить Франа, каждый в определенное время, и были в храме. Или, во всяком случае, где-то поблизости.

Женщины промолчали и только склонили головы.

Мануэль ощутил, как внутри него закипает ярость. Повисшее молчание напоминало затишье перед грозой. Он практически слышал, как мысли собравшихся на кухне искрят от подозрений. По очереди взглянул в лицо каждому. Дамиан в дорогой некогда кепке, которую много лет назад ему подарил хозяин, сидел, предусмотрительно опустив взгляд и всем своим видом демонстрируя сдержанность человека, много лет служившего богатым господам. Заплаканная Эрминия вела себя в точности как мать, которая всегда на стороне своих детей. Испуганная и растерянная Элиса хотела, чтобы решение за нее приняли другие.

Ортигоса вскочил на ноги, в три прыжка пересек кухню и помчался к лестнице.

— Ты куда? Что ты задумал? Мануэль!

Писатель быстро бежал наверх, а вслед ему доносились крики. Он свернул в темный коридор, куда выходили массивные двери, остановился у последней и громко постучал — в точности как гвардейцы, — требуя, чтобы его впустили без промедления.

Ему открыла маркиза собственной персоной.

— Сеньор Ортигоса, я была уверена, что больше не увижу вас здесь. Похоже, я недостаточно ясно выразилась.

В покоях старухи работал телевизор. Сиделка занимала то же самое кресло, что и в прошлый раз, — видимо, ее привычное место. Она бросила на Мануэля беглый взгляд, каким награждают незваных гостей. Писатель даже обрадовался, что маркиза не предложила ему войти.