— Почему же спустя много лет вы снова вспомнили о сыне?

Старуха подняла брови, словно писатель спросил нечто нелепое.

— По той же причине. Мы знали, что произойдет. Как только мой муж умер, все начало разваливаться. А Альваро привел семейные дела в порядок. И я говорю не только про бизнес, хотя в этом плане у меня претензий к сыну нет.

— И что же он сделал? По вашему мнению?

Маркиза склонила голову набок:

— Я видела, как сын подошел к могиле отца и убедил Франа перестать ломать комедию и удалиться в церковь. Альваро решил эту проблему.

Слушая Ворону, Мануэль в изумлении качал головой. Эта женщина перешла все границы в своей бездушности. Об ужасных трагедиях она рассказывала так спокойно, словно давала поручения прислуге.

— Думаете, Альваро убил своего брата? Все это время вы так считали? Что он сделал это ради того, чтобы избавить вас от обузы? Вы совершенно не знали сына, вы и понятия не имеете, какой Альваро на самом деле, — произнес Ортигоса, не скрывая своего презрения.

— А вы его знали? — уничижительно ответила старуха. — Поэтому бродите здесь как неприкаянный и собираете по крупицам информацию, чтобы понять, что представлял собой ваш муж?

Слова маркизы неприятно удивили писателя, напомнив его собственные мысли о Гензеле и хлебных крошках. Лукас оказался прав: эта женщина была не просто бездушной эгоисткой. Она нутром чуяла человеческие слабости и била по больному. Словно в ответ на мысли Мануэля, старуха произнесла:

— Послушайте, сеньор Ортигоса. Я всю жизнь наблюдала за людьми и знаю, что у каждого есть уязвимое место. Возможно, вы кого-то и обманете своим негодующим видом, но только не меня. Ведь в глубине души вы и сами знаете, что представлял собой Альваро.

Писатель не нашелся, что ответить, и молча смотрел на Ворону. Ее проницательность его пугала, и он был взбешен, что позволил манипулировать собой. Маркиза любого заставляла чувствовать себя ребенком на приеме у королевы. Он поднялся наверх с намерением вытрясти из нее всю правду. А она, как и в прошлый раз, жестоко швырнула ее Мануэлю в лицо. И все-таки возразить ему было нечего.

Старуха захлопнула дверь у него перед носом, и еще несколько минут Ортигоса стоял в темноте и ощущал запах мебельной полироли. Спиной он чувствовал взгляды тех, кто стоял в другом конце коридора. Наконец повернулся — и увидел, что Элиса плачет, обняв Эрминию. Лукас стоял против света, и Мануэль не мог разглядеть выражения его лица, но по позе священника понял, что тот тоже слышал слова Вороны. Ортигоса направился в ту сторону, когда одна из дверей, выходящих в коридор, открылась и свет упал на застланный ковром пол. Сначала писатель увидел пару босых ножек, а потом уже улыбку ребенка. На Мануэля нахлынула такая любовь и нежность, что он остановился, не в силах сделать больше ни шагу.