— Дядя! — ликующе воскликнул мальчик.

Ортигоса опустился на колени, и малыш его обнял, болтая обо всем подряд. Писатель не понимал и половины из того, что говорил Самуэль, но послушно кивал, а по лицу его струились слезы.

— Дядя, не плачь, — сказал мальчик, вытирая щеки Мануэля своей ладошкой.

Ортигоса поднялся на ноги, взял малыша за руку и подошел к ожидавшей у лестницы группе. Элиса бросилась обнимать его, причитая:

— Мне так жаль, мне так жаль…

У писателя даже не было сил реагировать. Он посмотрел на Лукаса, который внимательно наблюдал за ним, стоя чуть позади. Взгляд священника был полон решимости. Позже Мануэль будет за это благодарен, но сейчас это стало последней каплей. Ортигоса отвел глаза.

— Дядя, ты уже уходишь? — спросил Самуэль.

Писатель растерянно посмотрел в лицо мальчику и ответил:

— Да, мне пора.

— Тогда я с тобой! — решительно заявил малыш. — Мама, я хочу пойти с дядей…

И в эту секунду Мануэль понял, почему Альваро не отказался от наследства, почему заботился об этих людях. Он взглянул на Элису, а потом обернулся в сторону двери в конце темного коридора и сказал:

— Собирайте вещи. Вы двое здесь не останетесь.

* * *

Мануэль шел через парковку перед отелем — ему удалось приткнуться лишь в конце длинного ряда автомобилей. В баре собралось немало местных жителей, чтобы посмотреть первый футбольный матч сезона. Наверное, поэтому Лукас предпочел подождать в машине.

Подойдя к своему «БМВ», писатель увидел священника. Тот откинулся на пассажирском сиденье и впервые с момента приезда Ортигосы в Галисию казался уставшим и сломленным. Мануэля трогала непоколебимая вера Лукаса в своего друга Альваро даже в те моменты, когда самого писателя одолевали сомнения. Похоже, твердость убеждений священника выходила за рамки религиозных вопросов.

Лукас сидел с закрытыми глазами, сложив ладони вместе; его обычно спокойное лицо исказилось, выдавая страдания. Мануэль замешкался, не решаясь прерывать молитву.

Уйдя с головой в собственные переживания, он погрузился в водоворот эмоций и совершенно забыл о тех, кто его окружал. И только умоляющий голосок Самуэля напомнил Ортигосе, что страдает не он один. И вот теперь писатель стал свидетелем терзаний человека, которому стыдился смотреть в глаза, считая того непоколебимым. Нахмуренный лоб и плотно сжатые губы Лукаса свидетельствовали о тяжести, с которой священник переносил выдвинутые против Альваро обвинения. Они не возвращались к теме развращения малолетних, так часто связанной со служителями церкви. Однако ни один порядочный человек не смог бы остаться к ней равнодушным. Священник наверняка винил себя за то, что не обратил должного внимания на душевное состояние Сантьяго.