При слове «вода» на всех лицах появилось то особое выражение, какое бывает у скитальца, когда он внезапно вспомнит о доме.

– Вода! – воскликнули они.

– А почему бы и нет? – пожал плечами капитан Шард.

И никто так и не узнал, что, если бы не гуси, которые вытянули шеи и внезапно спикировали к земле, никакой воды так не удалось бы отыскать ни той ночью, ни когда-либо потом и забрала бы пиратов Сахара, как забрала уже столь многих и заберет ничуть не меньше. Всю ночь они шли новым курсом, к рассвету отыскали оазис, и волы напились.

Там, на зеленом клочке земли площадью в акр[41] или около того, с пальмами и источником, что вот уже много веков держится и не сдается в окружении тысяч миль песков, пираты решили остаться; ведь тем, кто пробыл какое-то время без воды в одной из африканской пустынь, эта немудрящая жидкость внушает такое почтение, которого тебе, о читатель, не понять. Каждый выбрал себе местечко, дабы построить там хижину, и в ней поселиться, и, глядишь, жениться, и даже позабыть о море; но капитан Шард, наполнив судовые цистерны и бочки, не терпящим возражения тоном приказал поднять якорь. Пираты довольны не были, кое-кто даже поворчал вслух, но когда человек дважды спас сотоварищей от верной смерти исключительно благодаря своей способности мыслить неординарно, то они поневоле начинают уважать его решения, и уважение это поколебать не так-то просто. Нужно помнить, что в трудный час, когда стих ветер, и потом, когда закончилась вода, эти люди совершенно растерялись; во втором случае растерялся и сам Шард, но команда о том не догадывалась. Все это Шард понимал – и не упустил возможности укрепить свой авторитет в глазах лихих молодцов со злодейского корабля, объяснив им свои мотивы, каковые обычно держал в секрете. Этот оазис наверняка что-то вроде порта захода для всех путешественников в пределах сотен миль, втолковывал Шард: да в любой части мира, где только можно разжиться капелькой виски, народу всегда полным-полно! А здесь вода – жидкость еще более редкая, нежели виски в приличных странах, и куда более драгоценная, – уж такие они странные люди, эти арабы! И еще об одном напомнил пиратам Шард: арабы по природе своей крайне любопытны и, повстречав в пустыне корабль, скорее всего, не умолчат о том, а злоязыкий и недобрый мир непременно представит в ложном свете маленькие разногласия «Стреляного воробья» с английской и испанской флотилиями – и просто-напросто встанет на сторону сильного против слабого.

И повздыхали пираты, и затянули песню кабестана[42], и подняли якорь, и впрягли волов, и покатили прочь, делая свой верный узел и никак не больше. Может показаться странным, что вообще понадобилось бросать якорь – при убранных парусах и при мертвом штиле, пока волы отдыхали. Но привычка – вторая натура, она живет и тогда, когда насущная необходимость давно отпала. Спросите лучше, сколько таких бесполезных обычаев храним мы сами; например, есть у нас специальные ушки для того, чтобы поднимать отвороты на охотничьих сапогах, притом что сами отвороты уже больше не поднимаются; или банты на вечерних туфлях – банты, которые не завязываются и не развязываются. Пираты уверяли, что им так спокойнее – и всё тут.