Шард шел курсом юг-тень-запад[43], и в тот день они прошли десять морских миль, а на следующий – семь или восемь, и Шард лег в дрейф. Он вознамерился сделать остановку: для волов на борту было заготовлено достаточно фуража, для людей припасены несколько мешков с галетами, свинья-другая, много домашней птицы и девяносто восемь быков (двух уже съели), а от воды корабль удалился всего-навсего на каких-то двадцать миль. Здесь, заявил Шард, они останутся до тех пор, пока их прошлое не позабудется: а там, глядишь, кто-нибудь что-нибудь изобретет или появится какая-нибудь новинка, дабы отвлечь людские мысли от них самих и от потопленных ими кораблей; капитан не принял в расчет, что есть на свете люди, которым хорошо платят за то, чтобы они все помнили.

На полпути между стоянкой и оазисом Шард устроил небольшой склад и закопал там свои бочки с водой. Как только вода в очередном бочонке заканчивалась, он отправлял полдюжины людей по очереди катить его к хранилищу. Передвигались они ночью, а днем прятались; на следующую ночь добирались до оазиса, наполняли бочку и катили ее обратно. Вот так всего в десяти милях от корабля Шард вскоре создал запас воды, какого не знали мучимые жаждой уроженцы Африки; из этого хранилища он мог спокойно пополнять свои судовые цистерны когда только вздумается. Он разрешил своим людям петь песни и даже зажигать костры – в пределах разумного, конечно. То-то весело было ночами, пока хватало рома; порою на чужаков с любопытством глазели газели, порою мимо крался лев – заслышав его громоподобный рев, пираты ощущали себя еще в большей безопасности на борту корабля; а повсюду вокруг, ровная, плоская и бескрайняя, раскинулась Сахара.

– Да уж тут всяко получше, чем в английской тюрьме, – заявлял капитан Шард.

А мертвый штиль все длился; в ночи даже пески не перешептывались с ветерками; когда же ром закончился и показалось, что быть беде, Шард напомнил пиратам, как мало пригодился им ром, когда ничего другого у них не было, а волы на него даже не взглянули.

Так текли дни – с песнями, а порою даже и танцами; а ночами вокруг потаенного костерка в песчаной лощине, выставив только одного часового, пираты травили морские байки. Какое это было облегчение после утомительных вахт и необходимости спать рядом с пушками – воистину отдых для глаз и для измотанных нервов; и, даже скучая по рому, все сходились на том, что для такого корабля, как у них, нет места лучше суши.

Там, на двадцати трех градусах северной широты и четырех градусах восточной долготы, как я уже говорил, прозвучал бортовой залп с корабля – в первый и последний раз. А вышло это так.