Около получаса Крошка Арчи обращался к ним своим тонким раздраженным голосом, без страсти и без пауз, а они слушали, не издавая ни звука. А потом, посмотрев на ряды сидевших перед ним, Грант увидел, что они гораздо менее заполнены, чем в начале вечера. Это странное явление отвлекло его внимание от Арчи, и он попытался найти ему объяснение. Грант уловил некий слабый шорох в проходе между рядами 5 и 6 и проследил глазами за его продвижением. В конце ряда это движение материализовалось в виде стоящей Кэти-Энн, которая бесшумно, не привлекая к себе внимания и не отводя притворно застенчивого взгляда от оратора, двигалась сквозь толпу стоявших мужчин к дверям и, выбравшись наружу, исчезла.

Грант понаблюдал еще немного и обнаружил, что процесс диссипации аудитории непрерывно продолжается как среди сидевших, так и среди стоявших у стен мужчин. Слушатели незаметно исчезали под самым носом у Арчи. Это было так необычно – деревенские жители всегда ждут окончания представления, каким бы скучным оно ни было, – что Грант повернулся к мистеру Тодду и прошептал:

– Почему они уходят?

– Они идут смотреть балет.

– Балет?

– По телевидению. Это их самое большое развлечение. Все остальное, что они смотрят по телевизору, – это просто вариант чего-нибудь, что они уже видели раньше. Постановки, пение и прочее. А балет – это то, чего они еще не видели никогда. Они не пропустят балет ни ради чего, ни ради кого… Что в этом смешного?

Однако Гранта забавляла не страсть жителей Кладда к балету. Он получал удовольствие от того, каким необычным образом был обезоружен Арчи. Бедный Арчи. Бедный крохотный обманутый Арчи. Он был ниспровергнут арабеском, побежден антраша, разбит наголову плие. Это фантастически подходило к ситуации.

– Они ушли насовсем?

– О нет, они вернутся к танцам.

И они вернулись, все как один. Все, кто жил на острове, присутствовали на танцах: старики сидели вокруг, а активные участники своими дикими выкриками, казалось, вот-вот сорвут крышу. Это был менее подвижный танец, чем те, к которым Грант привык на материке, менее изящный; для горношотландской пляски нужны килт и туфли из мягкой кожи, которые позволяют танцору плясать беззвучно, точно пламя среди кончиков мечей. В островном танце было много от ирландского, много от мрачноватой ирландской скованности, когда танец является только упражнением для ног, а не ураганом радости, наполняющей человека до самых кончиков пальцев его рук, то и дело взмывающих вверх. Однако если рисунку танца не хватало изощренности и подвижности, в настроении тех, кто плясал, топоча изо всех сил, царило всеобщее веселье. Места, если потесниться, было достаточно для трех восьмерок, и рано или поздно все, включая шведов и голландцев, оказывались втянутыми в эту оргию движения. Скрипка и рояль играли что-то, имеющее приятный покачивающийся ритм (для этого нужен был бы военный оркестр, думал Грант, бросая Кэти-Энн в объятия восхищенного шведа; нужна была бы синкопированная дробь барабана; может, это и не выглядело бы пуристски, но эффект, несомненно, был бы), а те, кто не танцевал, отбивали такт ладонями. Ветер свистел в стеклянных проемах крыши, танцоры ревели, скрипка визжала, как пила, а рояль бухал, и все вместе замечательно веселились.