— Ну Леший у тебя и кумар! Хуже чем в камере!

— Хорошо, тепленько, — хозяин прижал ладони к белёному боку печки.

Одетый в стеганую безрукавку поверх клетчатой фланелевой рубахи, ватные брюки, заправленные в коротко обрезанные валенки, Прохор косил под безобидного старичка-лесовичка. Но Серега, не понаслышке знавший повадки Лешего, давно не велся на выставляемые тем напоказ загорелую ленинскую лысину, физиономию печеным яблочком, наивные выцветшие глазки и благообразную бороду. Прохор старым прикидывался, по жизни был он жилист, резок и каверзен. Имел в собственности пару охотничьих ружей хорошего боя. Одну из двустволок, незарегистрированную, Рубайло с лета подбивал Лешего переделать на обрез, но тот в своей манере включал дурака, зубы заговаривал. В сарайке прохоровской, в надёжном тайнике последнее время парни хранили свой арсенал — две «эфки» и самодельный шестизарядный револьвер под «мелкашечный» патрон.

— Убирай нах свои приспособы браконьерские, — махнул рукой Серега. — Славян, а ты суму разгружай, не тормози.

Пандус выкладывал из пакета на стол водку, пакеты с пельменями «Медвежье ушко», хлеб, сыр, батон любительской колбасы с жирком, до которой был большой охотник.

— Хлеб-то уж могли бы и не покупать, — бормотал Прохор, освобождая стол. — Хлебушек-то есть у меня, чай, уж не совсем нищий.

Хозяин выставил глубокое эмалированное блюдо, почти тазик бочковых огурцов и квашеной капусты, после чего удалился в кухню варить пельмени. Баллонный газ он экономил, варганил на плитке, благо электричеством пользовался бесплатно, накинув два провода на линию. Парни забросили куртки на лежанку печи, Пандус под рукомойником вымыл руки и принялся кромсать острейшим прохоровским кесарем колбасу. Не смог удержаться, первый отхваченный кусок, жопку, сунул в рот, стал жевать жадно.

Пока пельмешки варились, мужики накатили. Прохор со Славкой — по сто пятьдесят, а Рубайло, чувствовавший, что от выпитого у Зябликовой его повело, лишь пятьдесят себе позволил. Пандус осоловел в момент, глаза у него закосили, он тяжко навалился плечом на стенку.

— Закусывай, братское сердце, — Серега подвинул ему тарелку с благоухающими ломтями колбасы, — забалдеешь с отвычки без закуси да в духоте.

Сам Рубайло хрустел огурчиком. Отменные огурчики у Лешего водились, свойской, бочковой засолки, пупырчатые, твердые, один к одному. В магазине Серега осознанно взял только два пузыря водяры, включать дизель он не намеревался, не время было косорезить.

Разговор вязался необременительный. Намолчавшийся в своей одиночке Леший рассказывал, как он с утреца славно порыбалил на затоне.