«Ещё хуже наделаю. Одно дело с похмелья с повинной заявиться, другое дело — захмелившись. У Львовича чуйка — легавая с медалями позавидует. Да и рискованно. Встанешь на наклонную плоскость, не остановишься. С другой стороны, как себя не поддержать в беде?».

Борьба мотивов «за» и «против» того, чтобы поправить здоровье, шла на равных. Всё же аргументы «против» пока перевесили. Маштаков решительно поднялся с табурета.

— Я поскакал.

Нина критично глянула на него.

— Подожди, давай я тебе пластырь заменю.

Миха, наклонив голову, терпеливо посапывал, пока хозяйка отделяла от его лба наполовину отклеившуюся нашлёпку, мазала ссадину синтомициновой эмульсией и заклеивала новым пластырем.

— С кем ты вчера бодался? — спросила, убирая аптечку.

— Да об сейф звезданулся. Бумажки с места на место перекладывал. — Маштаков в прихожей разглядывал в зеркале своё непутевое отражение.

Наклеенная над бровью полоска телесного цвета бросалась в глаза меньше, чем прежняя, но в совокупности с отросшей за сутки щетиной наводила на определённые выводы.

Ночью опер объяснил происхождение телесных повреждений иначе, однако Нина и не подумала ловить его на противоречиях. Одетый и обутый, возле двери он поцеловал женщину в тёплую щеку, она не отстранилась, наоборот накинула мягкие руки ему на шею.

— Прости меня, я не всегда такой дурак, — пробормотал Миха, прижавшись к живому человеку, от которого так не хотелось уходить.

— Я зна-аю, — судя по проникновенным интонациям, у Нины не было желания его отпускать.

Делая над собой заметное усилие, она отступила назад.

— Беги, а то опоздаешь. Знаешь хоть, в какой стороне остановка?

Маштаков оказался в этой квартире в первый раз. Помнил, что Нина, как и он, живёт на окраине, только на противоположной, на Машиностроителей.

— В своём городе не заблужусь.

— Удачи. Не пропадай.

— Вечером, если доживу, заскочу. Лишь бы день простоять.

На площадке Миха улыбнулся объявлению, скотчем приклеенному к стене у соседней двери. Крупным аккуратнейшим почерком на четвертушке листа бумаги было написано: «Перестаньте вытирать ноги об мой коврик!».

«Надеюсь, этот крик души не после моего посещения появился», — думал опер, спускаясь по лестнице.