– Ну, и как у тебя дела? – спросил Имран. – После возвращения на работу?

– Да так, взлеты и падения.

Миллер подумал было рассказать ему о деле, к которому снова вернулся, но быстро раздумал. Они говорили о работе, разве что если у Миллера случалась какая-нибудь забавная история, а в остальных случаях – крайне редко. Подготовка к судебному разбирательству и пороговые значения для уголовного преследования интересовали Имрана примерно так же, как Миллера – ремонт заборов и оптовые закупки фунгицидов. Тем не менее Имран тоже мог рассказать пару занимательных историй о том, чем занимаются люди по ночам в его парке; а однажды, когда за общественными туалетами нашли человеческие останки, он оказал неоценимую услугу следствию благодаря своим знаниям о том, что относится к биоразлагаемой мульче, а что нет.

Общаясь с Имраном, Миллер мог не думать о людях вроде Уэйна Катлера и Ральфа Мэсси. Это было время, когда он мог смеяться и болтать о всякой ерунде, по-своему такое же драгоценное, как и танцы, пускай даже оно обходилось ему гораздо дороже.

Но Миллер считал, что проигрывать пятак раз в две недели – вполне приемлемая цена.

– Хотя, возможно, ты вернулся слишком рано. – Имран затушил сигарету ботинком, наклонился, поднял окурок и аккуратно спрятал его в карман рабочего комбинезона. – Наверное, я не первый, кто тебе это говорит.

Миллер театрально зевнул.

– Совсем как твои отмазки – такая же хрень.

Некоторое время они молчали, наблюдая за парочкой, которая выгуливала возле детской площадки двух французских бульдогов. Мимо скамейки медленно проехал какой-то человек на скейтборде. Миллеру отчаянно хотелось крикнуть: “Повзрослей уже!” – но этот тип выглядел не совсем никчемным, и поэтому Миллер оставил свое мнение при себе.

– Повзрослей уже!

Миллеру было приятно лишний раз вспомнить, почему они с Имраном так хорошо ладят.

– Возможно, есть новости насчет Алекс.

Имран повернулся к нему. Это было единственное дело, о котором ему было интересно послушать. Алекс тоже дружила с Имраном. Он был среди тех, кто нес ее гроб в церковь.

– Может, это все тоже ни к чему не приведет, но никогда не знаешь наверняка.

Миллер рассказал ему про Шахматиста (Имран его тоже знал) и про его обещания помочь. И про таинственных личностей, с которыми он “договорился”.

– Дай мне знать, чем все в итоге закончится, хорошо?

Миллер пообещал, что так и сделает, и отвернулся – как раз вовремя, чтобы увидеть, как злополучный скейтбордист падает на землю у подножия холма. Миллер не мог не восхититься его невозмутимостью: как у гимнаста, который подтягивается на асимметричных брусьях, но все равно принимает нужную позу.

– Вот скажи, зачем люди развешивают мешки с собачьим дерьмом на деревьях? – спросил Имран.

Миллер поднял глаза, почти ожидая увидеть, что один такой мешок болтается прямо у них над головой. Жалоба Имрана, которую Миллер слышал уже не в первый раз, прозвучала как гром среди ясного неба.

– Ну, не знаю… потому что могут?

– Потому что они безмозглые эгоисты.

– Понятно, это был риторический вопрос.

– Ты вообще в курсе, сколько в этом парке урн специально для собачьих экскрементов?

– Нет, но теперь очень хочу узнать.

– Двенадцать! – Имран растопырил пальцы на обеих руках. А потом отдельно два пальца. – Двенадцать – я это знаю, потому что не только устанавливал большую часть этих урн, но и сам их опустошаю. А еще я, как идиот, каждый день бегаю от дерева к дереву со стремянкой, потому что какие-то сволочи решили не пользоваться урнами, а развесить свои вонючие пакеты с какашками на ветках, как будто это… не знаю, какие-нибудь украшения.

– Возможно, это такой завуалированный болт в адрес коммерциализации Рождества.

– Будь моя воля, я бы их самих подвесил на эти гребаные елки.

– Ну, это, пожалуй, уже слишком.

Имран что-то проворчал, но по выражению его лица было видно: вопрос о казни собачников-нарушителей без суда и следствия все еще остается открытым.

– Тебе нужно принять какие-то меры.

– Например, организовать специальный отряд по борьбе с собачьим дерьмом на деревьях?

– Да, или просто поставить полицейского с большой дубиной.

И тут Миллер вспомнил об одном действительно важном деле – он совсем забыл про машину, которую видел у своего дома накануне вечером. Он встал, отошел в сторону и попросил Андреа Фуллер пробить номер машины.

Затем он вернулся к скамейке и показал Имрану большой палец.

– Я позвонил главному констеблю, – сказал он.

Глава 43

Глава 43

Дома Миллер соорудил из остатков овощей, двух холодных сосисок и риса для микроволновки блюдо, которое сам называл “паэлья без паэльи”. Прежде чем сесть за стол, он насыпал еды крысам, чтобы они поужинали все вместе. Миллер сидел, прислушиваясь одним ухом к радио, наблюдал, как крысы лопают, что им дали, и прокручивал в памяти слова Сю в кафе.

“Необязательно это делать…”

Его новая напарница явно видела его насквозь, и Миллер не мог решить, нравится ему это или нет. И это… нервировало. Неплохо было бы узнать, что об этом думает Алекс – учитывая, что она ранее уже высказывала несколько комплиментов в адрес Сю, – но как раз сейчас ее по какой-то причине не было рядом, и она не могла поделиться своими мыслями.

Она занята – лежит мертвая, подумал Миллер; вполне уважительная причина.

Хотя в общем и целом это казалось не очень честным – учитывая, что она всегда была “рядом” исключительно в его воображении, так что, возможно, их разговоры полностью зависели именно от этого. От наличия достаточного пространства в его воображении. Миллер довольно легко представлял, что именно сказала бы Алекс в той или иной ситуации (потому что она никогда не стеснялась высказывать ему свое мнение), но лично она возникала… более произвольно.

Как будто, несмотря на то что она умерла и появлялась только благодаря его воображению, Алекс каким-то образом сама определяла, когда именно ей появиться.

Как будто это все еще было в ее власти.

В начале девятого Миллер мыл посуду, когда на улице вдруг заскрипел открывающийся почтовый ящик. Миллер открыл дверь; подсветка осветила силуэт велосипедиста, яростно крутящего педали. Неизвестный был в толстовке с капюшоном, непонятного пола, и лет ему могло быть от четырнадцати до сорока. Миллер закрыл дверь и, наклонившись, поднял с коврика у двери большой коричневый конверт; на нем стояло его имя. Он отнес конверт в гостиную, сел и вскрыл его.

Через пять минут он набрал Шахматисту.

– Ну и что это такое, Гэри?..

Естественно, он знал, что это такое. Две большие черно-белые фотографии, на них Алекс на какой-то неизвестной полутемной улице беседует с таким же неизвестным человеком – хоть сейчас принимай на роль “человека-тени”[17].

Миллер хотел узнать другое: где, когда и кто.

– Я не могу вам сказать, мистер Миллер.

– Откуда это у вас?

– Они хранились у меня какое-то время.

– Вы не ответили на мой вопрос, Гэри.

– Простите, мистер Миллер, но…

– Кто сделал эти чертовы снимки?

– Я и сделал, – сказал Поуп. – Кое-кто меня попросил…

Миллер уставился на фотографии. В одном он не сомневался: их точно сделали не в вечер убийства Алекс. Она была одета по-другому. Он знал, что на снимке почти наверняка запечатлена обычная рабочая встреча. Работа под прикрытием и сбор информации от подозреваемого или, возможно, информатора. Человек просто выполняет свою работу. Но если это правда, то почему ему так не по себе и зачем Гэри Поупа попросили сделать эти фотографии?

Почему Шахматист решил, что эти фотографии окажутся полезны?

Он знал, что Алекс не сможет ответить на эти вопросы, но на всякий случай огляделся, отчаянно надеясь увидеть, что она наблюдает за ним из дверного проема или из окна.

Но не увидел никого.

– Кто вас попросил? – спросил он.

На несколько секунд воцарилась тишина и на заднем плане послышалось что-то, похожее на шум паба.

– Простите, мистер Миллер… больше я ничего не могу сказать.

– Это был Ральф Мэсси?

– Полагаю, я уже сделал достаточно, – сказал Поуп. – Пожалуй, даже более, чем достаточно.

– И вы понятия не имеете, кто этот человек рядом с ней на фотографии?

На этот раз шум дыхания и паба слышался почти полминуты.

– Послушайте, – наконец сказал Поуп, – я сделал эти снимки примерно за месяц до убийства вашей жены, о’кей? А теперь мне действительно пора идти.

Миллер все-таки поблагодарил Поупа, хотя сам не был до конца уверен за что. Затем напомнил ему о необходимости явиться на самую маленькую из двух станций, чтобы вовремя успеть на поезд до Лондона.

– Об этом не беспокойтесь, мистер Миллер. Чем скорее я отсюда уеду, тем лучше.

– Позвоните мне завтра. – Миллер не сомневался, что Поуп сразу разоткровенничается, как только окажется в более безопасном месте.

– Я очень постараюсь, – сказал Поуп.

Шахматист повесил трубку, и Миллеру ничего не оставалось, кроме как сидеть и изучать снимки, в тщетной надежде обнаружить какую-то важную деталь, которую пропустил ранее. Отопление отключилось, в комнате стало холодно; Миллер схватил с кровати пуховое одеяло и завернулся в него. Заварил чай. После этого наступила тишина, которую нарушали только бормотание радио на заднем плане и скрип колесика – это Фред и Джинджер расправлялись со своим ужином.

Миллер слегка подпрыгнул, когда у него зазвонил мобильный.