Мы с подругой переглянулись. Учитывая, что путь домой был нам заказан, мы, не сговариваясь, ухватились за это предложение.
– Спасибо, – с ходу поблагодарил я.
– Они мертвы, – добавил Джефферс бесстрастно. – Не верьте, если они говорят вам что-то иное. Иногда мертвые лгут.
Глава 49
Глава 49
Дэвид сидел спиной к стене. Он чувствовал запах чистого ковра (Доун продвинулась в своих действиях и вечером пропылесосила коробки – не демонстративно, но намек был понятен). Видеть писатель ничего толком не видел. Не потому, что была ночь и в той комнате стояла темень. И не потому, что там, в комнате, и днем-то смотреть особо не на что.
Просто он ничего не видел снаружи своей головы.
Вернувшись домой, литератор, само собой, попытался взяться за работу. Из чего, само собой, ничегошеньки не вышло. Тогда он еще почитал книгу Тальи, уныло убеждаясь, что чем дальше, тем лучше она становится. В стиле этой женщины сочетались своеобразие, прямота и простое удовольствие от созидания – это было нечто такое, что Дэвиду вряд ли удалось бы выработать или хотя бы перенять. У него все всегда неведомым образом усложнялось. Талья же дышала естественностью, а писала себе в удовольствие – можно сказать, по приколу. А для Дэвида акт воображения был чем-то заглубленным, несколько инертным. Такой уж он был, как видно, человек, что сказывалось и на писательстве: если сочиняешь сам себя, пишешь сам себя, с реальностью всегда приходится
За ужином они с Доун разговаривали о всяких пустяках. Мыслями она, казалось, витала где-то не здесь, но на вопрос, все ли в порядке, ответила, что да, все замечательно. Быть может, переживала насчет беременности или беспокоилась, как продвигается его книга, но не решалась спрашивать: знала, что муж этого не любит и впадает при таких вопросах в уныние, особенно если дела идут так себе, а признавать этого вслух не хочется. Может, именно поэтому Дэвид в последнее время был как-то не в ладах с миром, из-за чего все казалось словно перекошенным, не на месте – даже положительные вещи и события. Например, когда идешь к банкомату и знаешь, что там на счету есть деньги, это приятно, но после такого долгого периода безденежья чувствовать себя платежеспособным было даже как-то странно.
То же самое было и с мыслями про Меджа. Писатель старался выбросить их из головы, силился убедить себя, что это ему не надо, а значит, иди оно все лесом. Не получалось. Это было все равно что пытаться вытеснить из ума назойливую мысль о неоплаченной налоговой квитанции – висит там, зараза, и никуда не девается. Ты делаешь вид, что все будет нормалек, и с остервенением думаешь о чем-нибудь другом – о чем угодно, только не об этом, – но оно остается все там же, в тревожном еканье нутра и ссутуленности плеч.