И этот спор между сторонниками революционного радикализма и противниками революционного насилия как орудия развития имеет самое прямое отношение к нашим дискуссиям по поводу русского культурного кода. Все противники большевизма, на которых я ссылаюсь в этой книге, исходили из тождества культуры и гуманизма, а потому осуждали революционное насилие, «революционный террор», убийство своих противников как нечто противоестественное, изначально античеловеческое. Большевики, напротив (эту большевистскую позицию последовательно выразил Троцкий в споре с европейскими коммунистами, которые осуждали палачество, кровавость партии Ленина), полагали, что в революции действует лозунг войны, которая несовместима с так называемой абсолютной ценностью человеческой личности. Разница состоит только в том, что во время войны врага убивают во имя сохранения государственности, а «революционный террор» является средством достижения социальных идеалов. Революция не имеет права на пощаду по отношению к плененным противникам, настаивал Троцкий, ибо, если они останутся живы, то постараются взять реванш или помешать победе революции. По этой причине, настаивал Троцкий, смерть врага является главной предпосылкой победы коммунистического идеала. «Революция потому и революция – настаивал Лев Троцкий – что все противоречия она сводит к альтернативе: жизнь или смерть».[222]
И обратите внимание. Почти эти же слова – «жизнь или смерть» – использует Карл Маркс для обоснования необходимости того, что он называет революционным террором. Карл Маркс произносит слова «кровавая борьба или небытие», или же слова «битва или смерть».
Все это и дает мне основание утверждать (более подробно я попытаюсь проанализировать это в заключительных разделах книги), что