Поразительно, но практически во всех размышлениях о русской революции, запечатленных и в дневниках времен революции, и в статьях, воспоминаниях, написанных уже в эмиграции, обращается внимание: не только жадность и мстительность, о чем писали и Максим Горький и Иван Ильин, привели русского человека в революцию, но и неуемная страсть саморазрушения. И в основе этой страсти, как точно подметил Максим Горький, лежала моральная неразвитость русского народа. Большевики соблазнили русского крестьянина не только возможностью черного передела, возможностью расправы, но и разрешив то, что раньше было невозможным, немыслимым.

Самое главное, на что обращал внимание Николай Бердяев: ничего возвышенного, ничего окрыляющего в русской революции не было. В нашей революции 1917 года не шла речь даже о том, что ставилось во главу угла в Великой Французской революции, не выдвигалось требование свободы. «Ни о каком правовом, конституционном государстве народ и слышать не хотел».[215] Об этом вслед за Бердяевым говорит Георгий Федотов в своих мыслях о России. «Свобода никогда не была основной темой русской революции».[216] Конечно, разъясняет свою позицию Георгий Федотов, сначала могло показаться, что массы, «участвующие в революции, действительно переживали праздник освобождения». Но на самом деле, продолжает Георгий Федотов, эта свобода была двусмысленна и не имела никакого отношения к свободе мысли, слова, культуры. Это была «свобода от господ, от самого существа господ с оскорбительным сознанием социального неравенства».[217] Николай Бердяев считал, что главным гуманистическим, демократическим завоеванием русской революции было то, что «барско-господское отношение к народу» в России «более невозможно».[218]

Радикальность русской революции с точки зрения русских мыслителей в изгнании состояла в том, что ее участниками, и прежде всего народными массами, двигал самый опасный, самый разрушительный инстинкт, инстинкт саморазрушения. И тот факт, что инстинкт саморазрушения проявил себя до конца, без остатка, свидетельствует, по Бердяеву о следующем: у русского народа в целом нет инстинкта самосохранения.[219] Сам факт, что и значительная часть народа, и значительная часть интеллигенции приняла коммунизм, который по самому своему существу, и как практика, и как идеология «есть борьба против духа и духовности жизни»,[220] свидетельствует об исходной духовной бедности русской революции.

Поразительно, но абсолютно все русские мыслители, все русские литераторы связывают бездуховность, аморализм русской революции с тем, что она принижала, отменяла ценность человеческой жизни, ценность человеческой личности, т. е. основные ценности гуманизма, европейской культуры. И здесь, при оценке нигилизма русской революции, нет различий между создателями русской религиозной философии и, к примеру, атеистами и социалистами Максимом Горьким и Владимиром Короленко. Антиреволюционные настроения растут, отмечает уже накануне Октября Владимир Короленко, ибо иначе невозможно «вернуть ценность человеческой жизни и человеческой личности».[221]