И я не думаю, чтобы современники и участники революции 1917 года хуже знали мечты и идеалы русского человека, чем нынешние проповедники безвозмездного монастырского труда. Наверное, кость от кости трудового русского народа Максим Горький лучше знал душу своего народа, чем нынешние неокоммунисты, сформировавшиеся в инкубаторе советской системы. Лучше жить для русского крестьянина – это, прежде всего, не голодать, иметь свою крышу над головой и достаток.

Повторяю. В русском крестьянине всегда был силен инстинкт уравнительности, на эту тему написано тысячи страниц, но он никогда не испытывал душевной тяги к тому, что составляет сущность коммунистической идеи в ее первоначальном виде, а именно к коллективному труду на обобществленных средствах производства, коллективному кормлению и коллективному быту. В рамках общины каждая семья столовалась отдельно на своем поле, отдельно кормилась. В рамках большой семьи, на что обращал внимание Г. В. Плеханов в своей полемике с народниками, каждая невестка отдельно доила коров, отдельно готовила пищу для своего мужа и детей.

Сам по себе идеал полного равенства не ведет к коммунизму, ибо он (по крайней мере, в сознании людей, как и было в крестьянской среде в России) может трактоваться как равенство собственников, равенство крестьянских усадеб, наделов. Все верно. На этом настаивали все веховцы, особенно упомянутый выше Семен Франк. У русских распределительный подход всегда доминировал над производительным. Но надо понимать, что распределительный подход как раз и связан прежде всего с чувством собственности. Забрать собственность у помещика, буржуя не для того, чтобы все сделать общим, а для того, чтобы самому стать настоящим, крепким собственником, чтобы самому насладиться жизнью, достатком. И опять я иду в своей оценке истинных целей тех, кто поддержал конфискационные лозунги русской революции, за наблюдениями Максима Горького. Конечно, романтизм русской революции не умер, успокаивал сам себя Максим Горький, как социалист, симпатизирующий большевикам. Но правда жизни, правда революции, добавляет он, за крестьянином пермской губернии, который прислал ему на эту тему письмо. «Да, правда, – пишет этот крестьянин-романтик, – не каждому под силу, порой она бывает настолько тяжела, что страшно оставаться с ней с глазу на глаз. Разве не страшно становится, когда видишь, как великое, святое знамя социализма захватывают грязные руки, карманные интересы?.. Крестьянство жадное до собственности, получит землю и отвернется, изорвав на онучи знамя Желябова, Брешковской… Солдаты охотно становятся под знамя «мир всего мира», но они тянутся к миру не во имя идеи интернациональной демократии, а во имя своих шкурных интересов: сохранения жизни, ожидаемого личного благополучия».[206]