Заместитель начальника Генштаба Кавабэ, ночевавший в своем кабинете, был разбужен в шесть утра известиями из разведывательного управления, которое перехватило радиосообщения из Москвы и Сан-Франциско о том, что Советский Союз выпустил ноту об объявлении войны Японии. Кавабэ записал в дневнике свое первое ощущение от этой новости: «Русские наконец взялись за оружие! Я оказался неправ»[357]. Кавабэ был главным творцом стратегии «Кэцу-го», и поэтому он с особым упорством выступал за сохранение нейтралитета с Советским Союзом за счет переговоров. Нападение СССР подорвало сами устои его веры. Восклицательный знак в конце первого предложения из дневника Кавабэ много говорит о пережитом им шоке.

Для того чтобы понять, что стало для Кавабэ большим шоком – атомная бомбардировка Хиросимы или нападение Советского Союза, – достаточно сравнить записи из его дневника за 7 и 9 августа. 7 августа Кавабэ написал следующее:

Прочитав несколько отчетов о воздушной атаке на Хиросиму с применением нового оружия, произошедшую вчера, утром 6-го числа, я испытал сильное потрясение. <…> В связи с этим событием военная ситуация ухудшилась настолько, что положение дел стало еще более тяжелым. Мы должны проявить упорство и продолжить сражаться[358].

Прочитав несколько отчетов о воздушной атаке на Хиросиму с применением нового оружия, произошедшую вчера, утром 6-го числа, я испытал сильное потрясение. <…> В связи с этим событием военная ситуация ухудшилась настолько, что положение дел стало еще более тяжелым. Мы должны проявить упорство и продолжить сражаться[358].

Кавабэ признает, что испытал «сильное потрясение» (сигэки), прочитав донесения об атомной бомбардировке Хиросимы. Тем не менее он избегает употребления слова «шок» (сёгэки). Сравнив этот отрывок с его записью от 9 августа о том, что «русские взялись за оружие», мы видим, что новость о нападении СССР потрясла Кавабэ сильнее, чем известие об атомной бомбе.

Тем не менее даже после вестей о советском вторжении Кавабэ был полон решимости продолжать войну. Он написал туманную докладную записку, в которой первостепенной задачей объявлялось продолжение войны против Соединенных Штатов, а также предлагалось ввести военное положение, распустить правительство и установить военную диктатуру. Что касается ситуации в Маньчжурии, он писал, что Япония должна полностью оставить эту территорию и оборонять только Южную Корею[359].

Когда Кавабэ изложил свою позицию Умэдзу, начальник Генерального штаба воздержался от высказывания собственного мнения на этот счет. Прямо перед заседанием «Большой шестерки» Кавабэ зашел в кабинет министра армии. В манере поведения Анами не было заметно никаких изменений. Выслушав заместителя начальника Генштаба, министр армии сказал, что, насколько он понимает, мнение Кавабэ совпадает с позицией всего Генерального штаба. Кавабэ предположил, что предстоящее заседание Высшего военного совета будет очень бурным, и попросил Анами проявить твердость. Анами пообещал, что будет защищать эту позицию «ценой своей жизни». Выходя из кабинета, чтобы отправиться на совещание, Анами широко улыбнулся и сказал: «Если мои взгляды не поддержат, я уйду в отставку с поста министра армии и потребую отправить меня в боевую часть в Китае». Отставка министра армии означала бы падение правительства и лишение Японии последнего шанса на завершение войны. Кавабэ был восхищен боевым духом, проявленным Анами в столь сложный момент. Также Анами сказал, что необходимо обсудить введение военного положения, дав понять, что не остался глух к предложению Кавабэ[360].