Кроме этого прямая интервенция требовала ее легитимизации в глазах, по крайней мере, собственного народа. А достичь этого, по словам Камбона, было непросто, поскольку «рабочим здесь (в Лондоне) представляется, что большевики — это социалисты, друзья и защитники бедного пролетариата, а вы все, говорящие о вмешательстве, защищаете свое привилегированное положение и в глубине души думаете вырвать победу из рук революции и восстановить монархию или что-либо иное, но, по сути, старый порядок»[2499].
Поэтому поначалу «союзники» надеялись осуществить
В то же самое время не просто приглашения, а призывы к интервенции уже давно звучали от различных монархических, либеральных, кадетских, эсеровских и прочих антибольшевистских организаций, которые в лице «Национального центра» и «Союза возрождения России», савинковцы и т. п. сами, обивали пороги дипломатических и военных миссий союзников, агитируя за скорейшее начало интервенции[2501]. «Следует думать только об одном, добиваться только одного, — взывал бывший премьер-министр России В. Коковцев из Лондона, — интервенции руками той же Германии под контролем союзников-победителей, уничтожения большевизма и восстановления порядка силой оружия, направляемого союзниками»[2502]. «До чего была сильна и наивна, — восклицал ген. Сахаров, — эта вера русских в помощь союзников!»[2503] «Вооруженная интервенция — всеобщая мечта», — передавал царящие в антибольшевистских кругах настроения С. Мельгунов[2504]. «Во время Французской революции, — недоумевал в этой связи Раупах, — народ создавал в своем пылком воображении целые иностранные армии и коалиции и годами повторял на разные лады: «Отечество в опасности». У нас, наоборот, все надежды буржуазии сосредоточились на интервенции и только в ней видели желанное спасение»[2505].