* * * * *

Несмотря на всю подрывную деятельность послов и начавшуюся интервенцию, основную угрозу существованию большевиков, в первой половине 1918 года, представляли не «союзники», а немцы.

Миллионная германская армия стояла на пороге Петрограда и контролировала всю ситуацию на Восточном фронте, и она не торопилась, считая, что время работает на нее. Мирбах 25 июня сообщал министру иностранных дел «мы, безусловно, стоим у постели безнадежно больного человека. Большевизм скоро падет… В час падения большевиков германские войска должны быть готовы захватить обе столицы и приступить к формированию новой власти. Альтернативой могли бы быть монархисты, но они потеряли ориентацию и заботятся лишь о возвращении своих привилегий. Ядром будущего (прогерманского) правительства должны стать умеренные октябристы и кадеты с привлечением видных фигур из бизнеса и финансов»[2530].

«Любое крупное наше выступление…, — продолжал Мирбах, — сразу же автоматически приведет к падению большевизма, и так же автоматически заранее подготовленные нами и всецело преданные нам новые органы управления займут освободившиеся места». Для этого Мирбах установил тесный контакт с «Правым центром»[2531]. Используя «Правый центр», писал Мирбах, «мы прежде всего сумеем использовать большой процент влиятельных представителей промышленных и финансово-банковских кругов, для наших безбрежных экономических интересов»[2532].

Надежды немцев на либеральную общественность и буржуазию кажутся невероятным абсурдом. Ведь всего несколько месяцев и даже дней назад они призывали к «войне до победного конца», с трибуны Государственной Думы обвиняя царских министров в измене и в сговоре с врагом, а затем большевиков в сотрудничестве с немцами и прокляли их за Брестский мир с немцами… Но в своих докладах в Лондон Локкарт бесстрастно подтверждал: прихода немецких частей больше всего ждут в России, оппозиционные по отношению к большевикам силы[2533].

«Можно без малейшего преувеличения сказать, — подтверждал писатель И. Наживин, — что в то время по своим ориентациям общество наше разделялось так: 10 % полагалось на англичан (французов ненавидели все…), 5 % русской ориентации (то есть, своими силами) и 85 % на германцев»[2534]. Не случайно Локкарт в начале лета 1918 г. мотивировал перед Лондоном, свое предложение о немедленном начале интервенции тем, что «Если же мы не выступим немедленно, они (антибольшевистские силы) неизбежно обратятся к Германии»[2535].

Надежды российской правой и либеральной общественности наглядно передавал один из ее наиболее ярких представителей Бунин: «В газетах — о начавшемся наступлении немцев. Все говорят: «Ах, если бы!»… все в один голос: немцы, слава Богу, продвигаются, взяли Смоленск и Бологое… Слухи о каких-то польских легионах, которые тоже будто бы идут спасать нас…» и т. п.[2536] Зимой 18-го года, отмечал Бунин, сотни тысяч «возложили все свои упования на спасение (только уже не русской свободы) именно через немцев. Вся Москва бредила их приходом»[2537].