Причина этой «нерешительности» союзников, по мнению Дж. Кейнса, объяснялась тем, что «с военной точки зрения окончательный союз сил между Россией и Германией вызывает большие опасения в некоторых кругах. Это было бы гораздо более вероятно в случае успеха реакционных движений в каждой из двух стран, тогда как эффективное единство целей между Лениным и нынешним, по существу, средним правительством Германии немыслимо. С другой стороны, те же самые люди, которые боятся такого союза, еще больше боятся успеха большевизма… Сторонники интервенции в Россию, прямо или косвенно, находятся в постоянном противоречии с самими собой. Они не знают, чего хотят или, скорее, они хотят того, что не могут не видеть несовместимым. Это одна из причин, почему их политика так непостоянна и так чрезвычайно тщетна»[3550].

С поражением Германии у союзников исчез официальный повод для интервенции: «мы организовали и субсидировали не антибольшевистскую кампанию, а антигерманский фронт…, — пояснял Ллойд Джордж, — Но как только было подписано перемирие…, всякие практические основания для продолжения наших дорогостоящих усилий в России исчезли»[3551]. Вопрос о прямой интервенции теперь вставал прямо и непосредственно, однако «союзники в Париже еще не решили, хотят ли они воевать с большевиками или заключить с ними мир, — сообщал Черчилль Ллойд Джорджу 27 января 1919 г., — Они застряли между двумя этими курсами, поскольку оба им одинаково не нравятся»[3552].

«Зимой 1918/1919 годов, — пояснял суть разногласий Ллойд Джордж, — было ясно, что невозможно установить (европейский) мир на прочных основаниях, пока гражданская война раздирает Россию… Я желал, чтобы мы отозвали свои войска и не участвовали более в этой междоусобной войне…»[3553]. Однако, «попытки убедить в этом союзников… вызывали объединенное сопротивление континентальных держав, возглавляемых Пуанкаре и Барту»[3554]. Французский план состоял в том, что союзники должны обеспечить «белые армии» необходимым вооружением, гарантировать рубль, а в качестве обеспечения оплаты «получить все ресурсы страны»[3555].

Курс на продолжение интервенции уперся в три неразрешимые проблемы:

1. Материальная

Внешняя интервенция способна изменить ход событий только в случае ее масштабного применения. Примером тому могли являться Испания и Финляндия, где решающий вклад в победу контрреволюции внесла именно внешняя «помощь». Успех интервенции в этих странах объяснялся прежде всего тем, что вовлеченные в боевые действия войска интервентов, по отношению к численности населения, в 5–7 раз превосходили величину данного показателя для Советской России: доля активных интервенционистских сил в Советской России составляла ~0,1 % численности ее населения, в Финляндии ~ 0,7 %, в Испании ~ 0,5 %.