«Мне кажется, — писал в 1916 г. британский историк Ч. Саролеа, — что очевидный долг каждого либерала в России в настоящий критический момент и единственный шанс для либерального решения состоит в лояльном присоединении к правительству и сотрудничестве с ним. Если бы ни самодержавие, ни оппозиция не поднялись до осознания неотложности опасности и необъятности предстоящей задачи, то оставалась бы только одна альтернатива и одна уверенность: адские круги анархии и красного терроризма»[1444].

«Только в том случае, если и оппозиция, и правительство окажутся неравными великому кризису если они оба откажутся примириться, тогда, но только тогда, — предупреждал Ч. Саролеа, — роковая логика событий начнет раскрывать свои последствия; но роковая логика будет заключаться не в самих событиях, а в слабости и глупости правительства, неспособного провести страну через бурю, и в глупости оппозиции, принесшей в жертву благосостояние своей страны своим метафизическим теориям, своим личным чувствам ненависти и мести»[1445].

«Только в том случае, если и оппозиция, и правительство окажутся неравными великому кризису если они оба откажутся примириться, тогда, но только тогда, — предупреждал Ч. Саролеа, — роковая логика событий начнет раскрывать свои последствия; но роковая логика будет заключаться не в самих событиях, а в слабости и глупости правительства, неспособного провести страну через бурю, и в глупости оппозиции, принесшей в жертву благосостояние своей страны своим метафизическим теориям, своим личным чувствам ненависти и мести»[1445].

Анархия началась уже на следующий день после свершения февральской революции: то, «что народные массы, освобожденные от всяких сдерживающих влияний, опьяненные свободой, потеряли разум и принялись с жестоким садизмом разрушать свое собственное благополучие, — это еще понять можно. Что у власти не нашлось силы, воли, мужества, чтобы остановить внезапно прорвавшийся поток, — это тоже неудивительно. Но что делала соль земли, верхние слои народа, социалистическая, либеральная и консервативная интеллигенция; наконец, просто «излюбленные люди», более или менее законно, более или менее полно, но все же представлявшие подлинный народ, — это, — по словам Деникина, — выходило за пределы человеческого понимания. Перечтите отчеты всех этих советов, демократических, государственных и прочих совещаний, комитетов, заседаний, предпарламентов, и вас оглушит неудержимый словесный поток, льющий вместо огнегасительной горючую жидкость в расплавленную народную массу. Поток слов умных, глупых или бредовых; высокопатриотических или предательских; искренних или провокаторских. Но только слов. В них отражены гипноз отвлеченных формул и такая страстная нетерпимость к программным, партийным, классовым отличиям, которые заставляют нас вспомнить страницы талмуда, средневековую инквизицию и споры протопопа Аввакума… Не только для истории, но и для медицины состояние умов, в особенности у верхнего слоя русского народа, в годы великой смуты представит высокоценный неисчерпаемый источник изучения»[1446].