«Мы глубоко распались с существующим…, — подтверждал в середине XIX в. А. Герцен, — Мы блажим, не хотим знать действительности, мы постоянно раздражаем себя мечтами… Беда наша в расторжении жизни теоретической и практической…»[1428]. «Русская интеллигенция, — подтверждал Н. Головин, — обладала свойствами тепличного растения. Это приводило к отрыву интеллигенции от реальностей русской жизни, прежде всего, к отрыву от русских народных масс»[1429].

Видный экономист И. Озеров в начале ХХ в. давал образное описание этой ситуации: «Мы уже успели отрастить себе головы европейские, а туловище у нас осталось прежнее неуклюжее, неповоротливое, азиатское, и поэтому туловище не повинуется голове, как бы последняя хотела и голова от того страдает и ропщет на туловище…»[1430]. К подобному образному описанию прибегнул и М. Горький: «Русский народ в силу условий своего исторического развития, — огромное дряблое тело, лишенное вкуса к государственному строительству и почти недоступное влиянию идей, способных облагородить волевые акты; русская интеллигенция — болезненно распухшая от обилия чужих мыслей голова, связанная с туловищем не крепким позвоночником единства желаний и целей, а какой-то еле различимой тоненькой нервной нитью»[1431].

Революция 1905 г., показала, что отрыв интеллигенции от народных масс был настолько велик, что один из ее видных представителей М. Гершензон в «Вехах» восклицал: «Мы не люди, а калеки, сонмище больных, изолированных в родной стране — вот что такое русская интеллигенция… Мы для него (народа) не грабители, как свой брат деревенский кулак, мы для него даже не просто чужие, как турок или француз; он видит наше человеческое и именно русское обличье, но не чувствует нашей человеческой души и поэтому ненавидит нас страстно… Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом — бояться мы его должны пуще всех козней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами ограждает нас от ярости народной»[1432].

Революция 1905 г., показала, что отрыв интеллигенции от народных масс был настолько велик, что один из ее видных представителей М. Гершензон в «Вехах» восклицал: «Мы не люди, а калеки, сонмище больных, изолированных в родной стране — вот что такое русская интеллигенция… Мы для него (народа) не грабители, как свой брат деревенский кулак, мы для него даже не просто чужие, как турок или француз; он видит наше человеческое и именно русское обличье, но не чувствует нашей человеческой души и поэтому ненавидит нас страстно… Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом — бояться мы его должны пуще всех козней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами ограждает нас от ярости народной»[1432].