«При всем своем стремлении к демократизму, — характеризовал ее в 1909 г. С. Булгаков, — интеллигенция есть лишь особая разновидность духовного аристократизма, надменно противопоставляющая себя «обывателям». Кто жил в интеллигентских кругах, хорошо знает это высокомерие и самомнение, сознание своей непогрешимости и пренебрежения к инакомыслящим… Вследствие своего максимализма интеллигенция остается малодоступна к доводам исторического реализма и научного видения…»[1439]. На эту особенность интеллигенции П. Вяземский указывал еще в 1860 г.: «…Свободных мыслей коноводы Восточным деспотам сродни…»[1440].

Что же тогда должно было произойти в случае разрушения полуфеодальных, но «политическим обрядом» и силой скреплявших русский народ, государственных форм? Отвечая на этот вопрос, еще О. фон Бисмарк отмечал: «В случае неудачной для России войны, в результате внутренних политических неурядиц, характер бессилия этой страны будет совершенно иным, чем в любом другом европейском государстве»[1441].

В феврале 1914 г., когда уже была очевидна надвигавшаяся угроза войны с Германией бывший министр внутренних дел, один из лидеров правых в Госсовете П. Дурново, убеждая Николая II любой ценой предотвратить ее, буквально пророчествовал: «Начнется с того, что все неудачи будут приписаны правительству. В законодательных учреждениях начнется яростная кампания против него, как результат в стране начнутся революционные выступления. Эти последние сразу же выдадут социалистические лозунги, единственные, которые могут поднять и сгруппировать широкие слои населения, — сначала «черный передел», а затем и общий раздел всех ценностей и имуществ… Законодательные учреждения и лишенные действительного авторитета в глазах народа оппозиционно-интеллигентные партии будут не в силах сдержать расходившиеся народные волны, ими же поднятые, и Россия будет ввергнута в беспросветную анархию, исход которой не поддается даже предвидению»[1442].

Спустя год после начала войны, летом 1915 г., один из крупнейших промышленников России А. Путилов, в своем разговоре французским послом приходил к подобным выводам: «революция неизбежна, она ждет только повода, чтобы вспыхнуть. Поводом послужит военная неудача, народный голод, стачка в Петрограде, мятеж в Москве, дворцовый скандал или драма — все равно; но революция — еще не худшее зло, угрожающее России… У нас же революция может быть только разрушительной, потому что образованный класс представляет в стране лишь слабое меньшинство, лишенное организации и политического опыта, не имеющее связи с народом. Вот, по моему мнению, величайшее преступление царизма: он не желал допустить, помимо своей бюрократии, никакого другого очага политической жизни. И он выполнил это так удачно, что в тот день, когда исчезнут чиновники, распадется целиком само русское государство. Сигнал к революции дадут, вероятно, буржуазные слои, интеллигенты, кадеты, думая этим спасти Россию. Но от буржуазной революции мы тотчас перейдем к революции рабочей, а немного спустя — к революции крестьянской. Тогда начнется ужасающая анархия, бесконечная анархия-анархия на десять лет… Мы увидим вновь времена Пугачева, а может быть, и еще худшие…»[1443].