«Мы все критиковали власть…, — подтверждал видный деятель Прогрессивного блока В. Шульгин, — Но совершенно неясно было, что мы будем отвечать, если нас спросят: «Ну хорошо, la critique est aisee — довольно критики, теперь пожалуйте сами! Итак, что надо делать?»»[1476]. «Я неоднократно с самого основания блока добивался ясной практической программы…, — вспоминал В. Шульгин, — но они (кадеты и октябристы) отделывались от меня разными способами, а когда я бывал слишком настойчив, отвечали, что практическая программа состоит в том, чтобы добиться «власти, облеченной народным доверием». Ибо эти люди будут толковыми и знающими и поведут дело. Дать же какой-нибудь рецепт для практического управления невозможно; «залог хорошего управления — достойные министры» — это и на Западе так делается. Тогда я стал добиваться, кто эти достойные министры… были ли мы готовы? Знали ли мы, хотя бы между собой кто. Ни малейшим образом»[1477].

Не рабочие и солдатские Советы, не дали реализовать либеральной интеллигенции ее идеи, довести до конца, как говорил видный кадет В. Набоков после февраля 1917 г., их «первый, блестящий и победный, фазис революции»[1478], а полное отсутствие у кадетов своих сколь-либо созидательных идей. Этот факт еще в октябре 1916 г., подчеркивал в своем донесении начальник московского охранного отделения плк. Мартынов: «все речи участников совещания (будущих февралистов)… лишний раз подчеркнули глубокое лицемерие к.-д. Идя «штурмом» на правительство, бросая по его адресу страстные обвинения, к.-д. в интимных своих беседах признают, что наблюдающаяся сейчас разруха — явление чисто стихийного порядка, полное урегулирование которого не под силу ни правительству, ни общественным организациям»[1479].

Сам П. Милюков, присутствовавший на том совещании, признавал, что оно «явило картину полнейшей растерянности и беспомощности представителей общественности в деле борьбы с экономической разрухой. Обвиняя правительство «в отсутствии определенного плана», участники совещания у Коновалова ярко продемонстрировали, что у них нет ровно никакого плана, никакой подготовки для решения этого сложного вопроса»[1480].

«Русская интеллигенция, русские либералы, — приходил к выводу эмигрантский историк М. Геллер, — оказались неподготовленными к революции, о которой они столько времени мечтали, которую столько времени готовили. Положительные качества оборачивались отрицательными: общественное служение становилось слепой верой в «народушко», идеализм превращался в политическую незрелость, жертвенность — в безволие, личная отвага — в беспечность, вера в будущее — в отсутствие представления о реальности»[1481].