«Декрет о земле» считается каноническим образцом отношения большевиков к собственности. Однако на деле принимая «Декрет о Земле» большевики были вынуждены пойти гораздо дальше собственных устремлений. Социал-демократы, к которым относились и большевики, утверждали, «что идея «равной» и «справедливой» дележки и вообще всякой «дележки» наполнена мелкобуржуазным и цеховым духом, противоречит техническому и экономическому прогрессу и в силу этого реакционна, эсеры (выступавшие за крестьянский передел земли) отвечали, что эта идея направлена против собственности вообще и что к этой идее толкает нас политическая реальность»[2414].

Что лежало в основе этой политической реальности, указывал Ч. Саролеа: «До сих пор в России мы видели только предварительный, разрушительный период. Так вот, разрушение одинаково во все времена и во всех местах. В каждой стране здание сносят почти одинаково. Подрывать и взрывать — процессы универсальные, динамит космополитичен; только когда здание поднимается над землей, начинают проявляться черты национальной архитектуры. И поэтому только тогда, когда мы начинаем думать о возможностях конструктивной революции в России, возникают различия, гораздо более важные, чем любые аналогии, и которые должны полностью изменить наш прогноз событий…, здесь решающее значение имеет крестьянство, которое составляет 85 % населения. Какой бы предварительный успех ни был достигнут революционерами, окончательный успех будет зависеть от поддержки мужиков»[2415].

И именно их настроения определяли сущность политической реальности. Она совершенно отчетливо прозвучала в ноябре 1917 г., обеспечив эсерам большинство на выборах в Учредительное собрание. Крестьянство массово проголосовало за партию, которая устами одного из своих идеологов П. Вихляева провозглашала: «Частной собственности на землю не должно существовать, земля должна перейти в общую собственность всего народа — вот основное требование русского трудового крестьянства»[2416].

Вожделения русского крестьянина, приходил к выводу лидер эсеров В. Чернов, были прямо противоположны европейским: если в Европе крестьянин во время промышленной революции в большинстве превратился в обезземеленного, наемного батрака, ставшего «аграрной ветвью промышленного рабочего класса», то в России крестьянство сохранило свой мелкобуржуазный характер, мало того весь «находившийся в зачаточном состоянии сельскохозяйственный пролетариат стремился вернуться в прежнее мелкобуржуазное состояние»[2417]. «Крестьяне, хотят оставить у себя мелкое хозяйство, — подтверждал в сентябре 1917 г. Ленин, — уравнительно его нормировать…, периодически снова уравнивать…»[2418].