Вожделения русского крестьянина, приходил к выводу лидер эсеров В. Чернов, были прямо противоположны европейским: если в Европе крестьянин во время промышленной революции в большинстве превратился в обезземеленного, наемного батрака, ставшего «аграрной ветвью промышленного рабочего класса», то в России крестьянство сохранило свой мелкобуржуазный характер, мало того весь «находившийся в зачаточном состоянии сельскохозяйственный пролетариат стремился вернуться в прежнее мелкобуржуазное состояние»[2417]. «Крестьяне, хотят оставить у себя мелкое хозяйство, — подтверждал в сентябре 1917 г. Ленин, — уравнительно его нормировать…, периодически снова уравнивать…»[2418].

Именно крестьянский характер революции в России вынудил большевиков принять эсеровский «Декрет о земле». Об этом Ленин прямо заявил всего через три дня после революции, 10 ноября, на Всероссийском съезде Советов крестьянских депутатов: «большевики идут на уступки» принятием левоэсеровского проекта о земле, который они «не разделяют»[2419]. Ровно через месяц после роспуска Учредительного собрания 19 февраля 1918 г. Ленин подписал «основной закон о социализации земли», который, как отмечал «белый» ген. Н. Головин, «являлся ничем иным, как осуществлением аграрной программы социалистов-революционеров (эсеров)»[2420].

Вместе с тем, принимая эсеровский декрет, Ленин фактически дезавуировал ключевой эсеровской тезис — о национализации всей земли. «Основной доклад (Ленина по декрету «О земле») вообще умалчивает о новой форме собственности на землю. Даже и не слишком педантичный юрист должен прийти в ужас от того факта, что национализация земли, новый социальный принцип всемирно-исторического значения, устанавливается в порядке инструкции к основному закону. Но тут нет редакционной неряшливости, — пояснял Троцкий, — Ленин хотел как можно меньше связывать априорно партию и советскую власть в неизведанной еще исторической области… Еще только предстояло определить на опыте, как сами крестьяне понимают переход земли «во всенародное достояние»»[2421].

«Декрет о земле», подтверждал последний министр земледелия Временного правительства С. Маслов, «трудно назвать законом, так он был краток, так неточен, так полно отдавал аграрный строй на волю гулявших тогда социальных волн»[2422].

Причина этого заключается в том, отвечал Ленин, что «мы не можем обойти… постановление народных низов, хотя бы мы были с ними не согласны. В огне жизни, применяя его на практике, проведя его на местах, крестьяне сами поймут, где правда… Жизнь лучший учитель, а она укажет, кто прав, и пусть крестьяне с одного конца и мы с другого будем решать этот вопрос… Мы должны следовать за жизнью, мы должны предоставить полную свободу творчества народным массам»[2423]. «Пусть сами крестьяне решают все вопросы и сами устраивают свою жизнь. Оппортунизм? Нет, — отвечал Троцкий, — революционный реализм»[2424].