Об этой неизбежности предупреждал еще в 1916 г. начальник главного артиллерийского управления ген. А. Маниковский: «не подлежит никакому сомнению, что тотчас же по окончании войны начнется общая экономическая борьба и эта борьба будет беспощадна. Если мы не будем готовы к ней, то могучая техника и наших друзей, и наших врагов раздавит нашу все еще слабую технику. И к новой войне Россия окажется отставшей от своих будущих противников еще в большей степени, чем теперь… Здесь, более чем где-либо, полезно помнить, что утрата времени — смерти подобна»[1446].
«Война затянулась. Чем она кончится — неизвестно. Всего вероятнее — вничью. Надо поэтому, — подтверждал эти выводы в 1918 г. видный представитель либеральной деловой среды А. Бубликов, — готовиться к новой войне»[1447].
Очевидно, что «военная угроза» сыграла свою роль, но переломным моментом стал кризис самого НЭПа, который наглядно проявился во время продовольственного кризиса 1927–1929 гг. «Мы и сами недостаточно осознали ещё всю новизну условий реконструктивного периода, — писал в сентябре 1928 г. Бухарин, — Именно поэтому мы так «запаздывали»:
Проблема заключалась в том, что, как ни старайся, с деревянной сохой, ни социалистической, ни коллективной организации крестьян не добьёшься, отмечал еще в 1925 г. Рыков, только «машина, — хотя бы трактор, — теперь может произвести полную революцию в деревне», «трактор в настоящее время революционизирует сельскохозяйственный производственный процесс в гораздо большей степени, чем тысяча агитаторов, но «у советского же государства, к сожалению, нет еще средств для обеспечения такого подъема сельского хозяйства»[1449].
Решение задачи подъёма сельского хозяйства упиралось в развитие индустрии: «без трактора, химического удобрения, электрификации сельское хозяйство обречено топтаться на месте…,