Мне показалось, что Кособрюхов специально вызвался «дать мне в глаз», так сказать, по-добрососедски, – другие могли врезать и посильнее. В общем-то, я на него не очень обиделся. Я знал, какие бывали жестокие побои, когда хотели «отметелить».

Казалось бы, мы были все в одинаковом положении – нищие, полуголодные, плохо одетые, а почему такое озлобление? Не понятно.

Мы, карачаровские, дрались с фрезерскими. Благо возле школы – большие пустыри, и было где развернуться для «битвы». А ещё тогда сохранялась глубокая водоотводная канава, куда машинами ссыпали с завода «Фрезер» металлические отходы: стружку, всякие стержни, бракованные инструменты и заготовки (неужели нищей стране не нужен был металлолом?)! Десятки пацанов с битами, прутьями наперевес друг на друга – зачем? Почему?

Я старался избегать этих массовых стычек, возникавших по непонятным для меня причинам. Тем более с применением «оружия» – железок. Дрались потому, что исстари на Руси повелось идти с кольями деревня на деревню? Но те могли делить покосы или девок. А мы-то что делили? Или бились русичи, потому что чрезмерно хватили на грудь и руки чесались. Но мы-то были трезвыми. Даже территории у нас были разные и далеки друг от друга. И мы тогда не выделяли среди нас ни кавказцев, ни мусульман… Мы же не дрались за «святую Русь», не защищали Москву от нашествия мигрантов – тогда такое понятие-то не было нам известно, к тому же более половины москвичей были приезжими из других регионов страны. Просто дрались, чтобы дать выход эмоциям, накопившемуся негативу от тяжёлой жизни? Неужели эта злобность, враждебность даже к таким же по социальному уровню соседям в крови у нас, у русских?

Хотя «национальный вопрос», не так яростно, как ныне, всё же интересовал пацанву. Однажды Фёдору Исааковичу прямо на уроке задали лобовой вопрос, какой он национальности. Тот не смутился, не оборвал смельчака, ответил, не задумываясь: «белорус». Он действительно был родом из Белоруссии. Нацистское нашествие выгнало оттуда евреев на не оккупированную территорию. И его в том числе. Хихикнуть в классе на его ответ никто не посмел. На перемене, конечно, поиздевались.

И англичанке Аде Исааковне тоже задавали вопрос о её национальности. Но, поскольку она на всё нетактичное реагировала истерично, то и ответ был соответствующим.

Почему-то многих тогда очень волновал злополучный «еврейский вопрос». Хотя на нашей рабочей окраине не было «засилья» евреев, да и в классе был лишь один – Иосиф Ременник. Ёся был хилым, напуганным, слабохарактерным мальчиком. Его мог каждый обидеть, сдачи он не давал. Но, привыкнув к его покорности, перестали трогать – без ответной нервной реакции третировать было не интересно.