Коль затронут национальный вопрос, отмечу, что с нами учился китаец – Женя Фунжансян. Точнее, наполовину китаец. Учился слабо. В седьмом классе даже встал вопрос о его второгодничестве. А это никому не нужно было: ни семье, ни школе, у которой портилась статистика. Ольга Фёдоровна почему-то попросила меня позаниматься с ним, подтянуть до тройки. Мы до этого с ним не дружили, но по заданию учительницы стали вместе делать дома уроки. Жили недалеко друг от друга, и то он ко мне приходил, то я к нему.

Отец его был чистокровным китайцем, который в годы нашей Гражданской войны, как и сотни тысяч его земляков, примкнул к большевикам, встал на защиту «пролетарских завоеваний». Вообще-то большинство «интернационалистов» в конце концов были уничтожены Сталиным, если не вернулись на свою родину. Это в лозунге хорошо звучит «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». В жизни, в советской, реальность была далека от большевистских лозунгов, и даже «пролетариев всех стран» запросто ставили к стенке, без суда и следствия. Отец Жени как-то сумел выжить в этой революционной или, скорее, в контрреволюционной ситуации, если считать революцией свержение царя, а не большевистский переворот.

Имя у отца было русское – Александр. И я шутил над Женькой: «На самом деле твоя фамилия – Фун. Жан – имя. Сян – отчество». А что, всё совпадает…

Мама Жени – простая тамбовская крестьянка. Где с мужем пересеклись её пути, не знаю. Может, китаец, выполняя «интернациональный долг», участвовал в подавлении восстания крестьян на Тамбовщине? Потому, возможно, и не попал под «Красное колесо»? Не знаю. Но как-то эта такая редкая для Москвы семейная пара оказались в столице. Они родили и вырастили оболтуса. Выглядел он странно: внешне чистокровный узкоглазый азиат. Только крупнее «стандартного» китайца. Светлее лицом. И с чистейшим московским говором. Это сейчас у нас на каждом шагу – китаец. А то и два. В 21-м веке на Красной площади – их больше, чем россиян. Но тогда они были зоологической экзотикой, особенно дети.

Моя мама, послушав, как я настойчиво заставлял своего подопечного учить уроки, испуганно спрашивала: «А он не прибьёт тебя? Он такой здоровый… А ты так строго с ним…» Я действительно вёл себя с ним очень строго, и он действительно выглядел намного крупнее меня. Но этот увалень был добродушным, незлобивым. И с удивительной памятью.

Читаем, каждый про себя, учебники. Я раз прочёл, другой. А он уже вертит головой. «Читай», – командую я. «Да, я уже всё запомнил», – с хитроватой улыбкой ещё сильнее суживает свои глаза-щёлочки. И рассказывает мне почти точь-в-точь по книжному тексту. А я тут сижу мурыжу… Ну, если у тебя такая память, то почему ты двоечник?