Зато с оценками – порядок. С итоговыми – по четвертям и по году. Кроме физкультурных.

В техникум поступил с двойкой

В техникум поступил с двойкой

В те годы, вопреки существующему убеждению, советская школа не была бесплатной. Те, кто продолжал учиться после обязательного неполного среднего образования (тогда – семиклассного), обязан был заплатить государству за учёбу в восьмом, девятом и десятом классах. И в бедных семьях, особенно где не было отца, это тем более подталкивало к скорейшему получению профессии. Со слабой подготовкой – в ремесленные училища, кто посильнее – в техникумы.

Не могу сказать, что наша семья была бедной. Отец ведь неплохо зарабатывал. Но непрочное семейное положение, когда мама болела, работать не могла, а отец уже почти в открытую гулял на стороне, заставляло меня задуматься, какой выбрать путь на этой развилке. Учиться в школе ещё три года на иждивении отца с непонятной дальнейшей перспективой в получении профессии и платить за эту учёбу или поступить в техникум, где платят стипендию и уже через четыре года ты – дипломированный специалист с гарантированным местом работы и заработка? Родители меня не подталкивали, но я сам решил выйти на путь самостоятельности.

Вооружённый школьной характеристикой, я стал выбирать, куда бы сдать документы. Выбирал я не один. Мы, трое одноклассников – ещё Володька Смирнов и Ванька Драгунов, сообща решали, какую выбрать профессию. Точнее, какой техникум.

Сейчас почти все техникумы стали называться на западный манер колледжами. А тогда были училища – медицинские, педагогические, музыкальные, цирковые; все остальные специальные средние учебные заведения – техникумы. Техникумов в Москве была прорва. Прожорливая столичная промышленность требовала постоянного пополнения специалистами среднего звена.

Не помню, почему мы выбрали электромашиностроительный техникум, который располагался далеко от нас – на Большой Грузинской улице, в бывшей церкви.

Мужчина, принимавший заявления, поинтересовался, на какое отделение мы нацелились. «На электротехническое», – дружно ответили мы. Он покачал головой: «Туда очень большой конкурс: обычно больше десяти человек на место. Советую – на инструментальное отделение». Мы на месте посовещались и согласились. Не было у нас очень твёрдого выбора специализации. Главное – поступить.

Заполняя анкету, я столкнулся с непонятным мне вопросом: «Кто из ваших родственников был репрессирован?». На вопрос «Чем вы занимались до 1917 года?» (представьте, ещё сохранялся этот кардинальный вопрос о твоём «правильном» происхождении!), я смог ответить без подсказки. О родственниках, которые могли бы оказаться на оккупированной немцами территории, я тоже был в курсе (и это зачем-то надо знать в не секретном учебном заведении). А вот по поводу «репрессированных» – я даже не понимал, что означает это слово. Сейчас в это трудно поверить, но было именно так. Я, конечно, слышал его, но оно не имело к моей семье никакого отношения (ведь речь шла скорее о политических узниках, а не об уголовниках), поэтому я, в свои четырнадцать лет, не знал точного смысла этого понятия. Тот же мужчина из приёмной комиссии разъяснил. Отвечая на этот заковыристый вопрос, я от напряжения даже вспотел, пока пытался вспомнить, был ли кто из моих родственников «репрессирован». Дабы не ошибиться и не получить впоследствии обвинение в подлоге. Плен отца, как я понял, к этому понятию не относился и никак не мог сказаться на моём поступлении.