К моему сожалению, я не запомнил, как фамилия этого великолепного знатока и, не побоюсь этого официозного слова, пропагандиста литературы. Помню только его имя. Оно редкое – Ян, отчество, кажется, Яковлевич. На журфаке я его больше никогда не видел. Вероятно, его приглашали с филологического факультета или вообще из другого вуза.
Каждый третий кандидат на журфак – малограмотный
Каждый третий кандидат на журфак – малограмотный
Может, слишком суров этот мой заголовок? Но судите сами.
Первый вступительный экзамен – разумеется, сочинение. После него вывесили огромное полотно с фамилиями двоечников. Я протиснулся сквозь жужжащий слой абитуриентов почти вплотную. Долго стоял перед списком и всё никак не мог найти свою фамилию. И по алфавитному принципу пробегал глазами, и по всем столбцам (почему-то некоторые фамилии были включены не по порядку) – меня нету. Ура или ещё рано радоваться?
«Ой, неужели и моя фамилия здесь?» – слышу за плечом тревожный девичий голос.
«А какая фамилия?» – спросил я, не оборачиваясь. Она назвала. «Так вот же она!» – уверенно ткнул я тут же пальцем. «Ой, мамочки…» – И послышался плач.
Перепроверив ещё несколько раз, я убедился, что среди двухсот двадцати (!) фамилий двоечников (я не поленился подсчитать) моей нет. А всего на очное, вечернее и заочное отделения было шестьсот шестьдесят заявлений. Каждый третий двоечник! И идут на факультет журналистики! Непостижимо! Что это: низкий уровень подготовки в школе? Самоуверенность? Завышенный уровень университетских требований?
Я получил тройку. Моих любимых и желанных тем сочинения, повторюсь, не было. И ту, что вынужден был выбрать, раскрыл коряво. Несмотря на стремление писать самыми простыми фразами и словами, как и «рекомендовал» Ян, сделал несколько орфографических и пунктуационных ошибок.
В общем, с двумя тройками и двумя четвёрками я поступил на заочное отделение, как того и желал. О дневном даже не задумывался. Во-первых, туда конкурс больше, а я не был уверен в своих знаниях. Во-вторых, на стипендию не проживёшь. С учётом больной, не получающей пенсии мамы. А отец, уже давно отказавшийся от материальной помощи, если не считать редких подачек, вряд ли согласился бы меня кормить ещё пять лет. После того, как отслужил армию, я, по тогдашним понятиям, – человек взрослый, самостоятельный, должен сам себя обеспечивать. Но я даже и не заводил разговор с ним об этом. А он со мной. Я – давно уже независимый сын.