К сожалению, мне сдержанности и терпения в общении с пацанами не хватило.

Меня раздражало, что эти сопляки нагло курили. Я тем более был непримирим, что сам не курящий. К тому же это и пожароопасно. Прячась от взрослых, они иногда курили даже в палатке, лёжа в постели. Да и в нашем густом лесу было опасно. Мои замечания игнорировались, уничтожаемые мной спички и сигареты компенсировались новыми пополнениями. Откуда они их брали? Такими большими были запасы? Или бегали в магазин соседней деревни? Моё бессилие так изнурило меня и разозлило, что при десятой ловле с поличным самого заядлого курильщика, я тряхнул его за плечи, не ударил, а именно тряхнул – зло и сильно. Из-под рубахи посыпались сигареты… Это был сынок известного в те годы телекорреспондента Дунаева, известного своими пропагандистскими антиамериканскими репортажами из Вашингтона и Нью-Йорка. Видимо, сынок полагал, что ему, за папины заслуги перед властью, всё дозволено, а потому мои замечания и лагерные правила не указ…

Почти такой же неподдающейся для меня проблемой было стремление некоторых мальчишек опорожниться прямо у выхода из палатки. Это не признак болезни. Мне бы об этом врачи рассказали. Во втором отряде были два близнеца-«опрудониста», матрацы которых чуть ли не через день вывешивали на заборе для просушки от несдержанных ночных излияний. Просто у кого-то из моих не было желания добежать несколько метров до отдельно стоящего туалета. Запах сгущался, а поймать ночных ленивцев никак не удавалось. Я, намаявшись днём, слишком крепко спал. Но однажды застукал. Выхожу в тамбур, а там уже журчит струя. Мальчик облегчается, не выходя из палатки. Не сдержался я – дал сзади в ухо, чтобы побыстрее завершилась эта мочиловка. Непедагогично. Тут же стало стыдно за рукоприкладство. К тому же мальчишка-то в общем неплохой, смирный и безвредный. Как его угораздило? Темноты, что ли, боялся? Прочитав ему нотацию, я… извинился за оплеуху.

Два эти события случились почти одновременно. К концу сезона. Видимо, у меня накопилась усталость, наложенная на житейские и предыдущие трудовые проблемы. Слухи дошли до Москвы, до родителей моих пионерчиков, а потом и до лагерного начальства. Меня вызвали на педсовет. Осудили. При этом, правда, отметили, что у меня сложились прекрасные отношения с девочками моего отряда. «Они в нём души не чают», – сказал физрук в мою защиту. Так что наказание было не жестоким. Справедливым. Дали доработать до закрытия лагеря.

С женской половиной отряда я действительно с первого дня поладил. Они меня обожали. Расставались – у некоторых выступили слёзы. Хотя были девочки и с трудным характером, но тут мне хватило терпения и выдержанности.