Моё нынешнее врелля не стоит ломаного гроша, коль скоро оно, кроме меня, никому не надобно. Уже давно я сама составляю расписание собственной жизни, её порядок подчиняется исключительно моей прихоти, если позволительно столь лихо обозвать немощь. Я получила право бездарно тратить убегающие минуты на воспоминания, которые приходят и уходят, но всё ещё поддерживают моё существование неясно зачем. Сакраментальное слово «свобода»! Ты никому ничего не должен, не обязан нравиться и объяснять свои поступки, можешь вместо обеда съесть мороженое, читать хоть всю ночь или весь день валяться в постели, можешь вообще стать свиньёй, только не вздрагивай, увидев поутру в зеркале куцые глазки и пятачок. Свобода, мать твою за ногу, оказывается, и ты всеядна!
Опять забежала вперёд. Я остановилась на событиях, которыми после смерти Кирилла старалась отгородиться от одиночества. Вроде частых поездок в Москву. Выискала предлог – навестить сокурсницу Бригитту. Раздружились мы давным-давно из-за Дона: она ему не нравилась. Он не объяснял почему – не нравилась и всё. К тому же у нас с ней закончились общие интересы. В молодости кажется, что интересы – самое важное, а в старости становится смешно – остальное гораздо важнее.
Ещё в институте Бригитта вступила в партию, до пенсии работала в Высшей партийной школе, потом в Институте марксизма-ленинизма и сделала хорошую карьеру, получила однокомнатную квартирку, обрусела, но будучи шибко принципиальной и склонной к анализу, семьи не создала: один претендент чаще положенного прикладывался к рюмке, другой занимался приписками, третий был неумеренно болтлив и в молодости привлекался за тунеядство. Четвёртого не нашлось. Больная, забытая соплеменниками, Бригитта доживала век в одиночестве, безжалостно оборвав контакты с прошлым.
Мы с Тиной не раз рвались её навестить, но латышка сопротивлялась:
– Придётся причесываться, надеть платье, прибраться в комнате. Мне жить лень, не то, что чистить зубы по утрам, завтракать, тем более готовить. Неинтересно и утомительно. А вы – в гости. Увольте.
На этот раз я её уговорила. Бригитта жила в Троицком переулке, названном так от соседства с одноимённой церковью, почти рядом с моим домом, что удивительно в необъятной, всё растущей от обжорства вкривь и вкось столице, и под вечер я уже звонила в дверь первого этажа узкой панельки – лет тридцать назад такие многоярусные скворечники ещё строили в центре. Комнатка выглядела щемящее бедно, с потемневшим потолком и многолетней грязью по углам. Я шла с самыми лучшими намерениями, но, нюхнув смеси запахов окурков, гниющего мусора и старости, подумала о точности слов: