Она расставила чашки подозрительной чистоты, бросила по пакетику на нитке.

– Лень возиться с заварочным чайником.

Налила кипятку. Пока пакетики отдавали цвет, спросила подозрительно:

– Всё-таки не пойму – зачем пришла? Через столько лет. Если у тебя всё ладно и денег хватает – иди домой. И печенье забери – слишком жирное для моих забитых холестерином сосудов.

– У меня муж умер, – вдруг сказала я.

– А. Скрипач?

– Нет. Тот давно. Второй.

– Ишь ты. А у меня мужа никогда не было. Одно время приходил мужчина – жил на две семьи, а вообще очень приличный, умный, тоже умер много лет назад.

– Это неважно сколько, если любишь.

– Все мы думаем, что любим, на самом деле просто боимся одиночества. А в нём прорва удобств: не надо готовить, стирать, гладить, таскать из магазинов авоськи, прикидывать – хватит ли денег. Лишить себя последнего удовольствия – не курить в постели? Нет уж, уволь. Пусть чужая жена плачет и терзается воспоминаниями по ночам. А мне некого жалеть, я живу в согласии с собой.

О, это была моя тема!

– Жить для себя – всё равно, что играть с собой в футбол. Одиночество – путь не тела, а души. Для верующих одиночества не существует, они даже схиму придумали, для них «одинокий» значит «оставленный Богом». Атеисты сиротливы не здесь, где есть хотя бы память, одиноки мы окажемся там. Другие. Никому не нужные.

– Ну, в эти сферы я стараюсь не соваться, чтобы не заработать опухоль мозга.

Не хочет говорить, а жаль.

– Может, тебе всё-таки чем-то помочь?

Она решительно качает головой:

– Если раньше справлялась, теперь и подавно – запросы усохли. Ты иди, иди, я в порядке.

Похоже, собственная жизнь казалась ей напрасной. Но Бригитта была гордой, вполне довольной своим выбором, или делала вид, что довольна. Со мною она не откровенничала. С чего бы? Человек даже перед собой не всегда раскрывается. Каждый несёт в квантовом рюкзаке слабость или позор, но не каждому достанет мужества отказаться от сочувствия.

О её смерти Тина узнала, когда по телефону ответил мужик, с сильным акцентом. Отыскался какой-то напыщенный латыш, седьмая вода на киселе, называющий русских оккупантами, но не побрезгавший недвижимостью в Москве. Когда я работала в издательстве и ездила в командировки в Ригу, где продавщицы в магазинах даже тогда отказывались говорить по-русски, мне так и хотелось утереть им нос латышскими стрелками, которые в восемнадцатом году спасли Ленина и большевизм от краха. Не будь таких тупо-идейных исполнителей, может, история моей страны обзавелась другим будущим, хотя не факт, что более светлым.