– Развестись не рискнула: квартира, дача, машина. Любовник в Москву уехал, а я оказалась беременной, мужу не признались, что от другого, ему-то какая разница. Знаете, незаконнорожденных детей в мире гораздо больше, чем мы думаем. Ничего в этом особенного нет. Я потом ещё троих родила, наших, так годы и пробежали. А вот осталась одна, вернулась на родину, и начал мне сниться мой влюблённый врач. Он давно умер, на местном кладбище похоронен. Жаль ноги не носят – на могилку сходила бы.

Она махнула назад сушёной ручкой:

– А это мой старшенький.

Я оглянулась: в морскую даль, чуть прищурившись от солнца, смотрели немигающие глаза Галушки.

Ну, вот. И так всю дорогу. Словно ты муха и ползёшь по ленте Мёбиуса, у которой нет ни начала, ни конца, и всё время возвращаешься к исходной точке, но уже с обратной стороны, вверх тормашками. Вероятно, именно тогда, в эти мгновения, когда бесконечность утверждает себя так наглядно, человеку даётся шанс узнать правду. Только шанс. И тот призрачный. Меня охватил священный ужас перед возможностями неназванной и неразгаданной силы, которая играет нашими жизнями.

Между тем соседка не замолкала:

– Письма храню. Такие они светлые, написаны ещё до моего замужества.

– Продайте, – неожиданно сказала я. – По тысяче за каждое.

Старушка так удивилась, что перестала кудахтать.

– Вам-то зачем?

Пришлось соврать:

– Я писатель, пригодятся.

– Ну, нет. Богаче не стану, а память не продаётся. Над памятью так легко надругаться.

Это правда. Надо уничтожать тайные дневники, старые письма, сердечные знаки прошлого. Кроме горечи упущенного, в них нет ничего.

Старушня что-то стрекотала и стрекотала, развернувшись в мою сторону тощим тельцем, заглядывала сбоку в лицо, как бы приглашая к согласию. Я молчала. Тут очень кстати явилась Нина с покупками и покатила меня домой, в семейное гнездо бывшего любовника случайной знакомой. Если бы эта мумия в далёком прошлом дождалась Кирилла, моя судьба имела бы другую траекторию.

6–10 октября.

Уже несколько дней мысли крутятся вокруг медальона. Муж о моей измене не напоминал или делал вид, что забыл, а вот у меня простить его или хотя бы примириться с фактом не получалось. Если нам становится известно о близких что-то недостойное, даже не обязательно об этом думать – знание заживёт собственной жизнью, отравляя существование. Когда недостатков много, они слипаются в один ком, ты принимаешь человека целиком или не принимаешь вовсе. Но что мне делать с чистой памятью о Кирилле, которая вдруг явила изъян? Разочарование оглушило.