Они плыли, и он наблюдал, как удоды ныряют и взмывают в потоках воздуха, все так же держась впереди плота. Эдгару хотелось, чтобы рядом сейчас был доктор и можно было рассказать ему, что он видит, и доктор прибавил бы его рассказ к своей коллекции наблюдений. Он раздумывал о том, что доктор делает сейчас, как в форте готовятся к нападению, будет ли майор тоже сражаться с оружием в руках. Представил, как доктор, проводив плот, увидел среди цветов Кхин Мио. Эдгар спросил себя, сколько тому уже известно и сколько она расскажет ему. С тех пор как он касался губами ее теплой шеи, прошло не больше двенадцати часов.

От Кхин Мио его мысли обратились к старому настройщику, у которого он когда-то учился, – тот всегда по окончании работы доставал из деревянного бара бутылочку вина. Какое древнее воспоминание, подумал Эдгар и подивился, почему оно всплыло именно сейчас. Он вспомнил кабинет, где постигал науку настройки, и холодные дни, когда старик впадал в поэтические разглагольствования о значении их профессии, и Эдгар слушал его, забавляясь в душе. Молодому начинающему настройщику слова учителя казались чересчур сентиментальными. А почему ты решил заняться настройкой фортепиано? – спрашивал старик. Потому что у меня хорошие руки и я люблю музыку, отвечал юноша, и учитель смеялся. Так дело в этом? А в чем же еще? – удивлялся юноша. В чем еще? И учитель поднимал бокал и улыбался. Знаешь ли ты, спрашивал он, что в каждом инструменте скрыта своя песня? Юноша качал головой. Может быть, это и стариковские бредни, но, видишь ли, движения пальцев исполнителя – всего лишь механическое действие, производимое механизмом из мышц и связок и подчиняющееся небольшому набору простых правил темпа и ритма. Мы должны настраивать фортепиано, говорил он, чтобы нечто столь прозаичное, как мышцы, связки, а также клавиши, проволока и дерево превратились в песню. И что за песня прячется в этом старом инструменте? – спрашивал юноша, показывая на поцарапанное пианино. Песня, отвечал мастер, просто песня, у которой нет названия. И юноша смеялся, потому что никогда не слышал песню без названия, а старик смеялся тоже, потому что был пьян и счастлив.

Клавиши и молоточки дрожали от толчков воды, и в их тихом звоне Эдгару чудилась та самая песня без названия, песня, состоящая из одних нот, но лишенная мелодии, песня, бесконечно повторяющая саму себя, каждый отзвук – пульсация первой ноты, песня, исходящая из самого инструмента, потому что здесь нет другого музыканта, кроме реки. Он вспомнил о ночи в Маэ Луин, о “Хорошо темперированном клавире”; это произведение, подчиняющееся строгим законам контрапункта, как и все фуги, – лишь разработка одной простой мелодии, обязанная строго соблюдать правила, установленные в первых нескольких строчках.