Если до Леруа-Больё французы, имевшие скептический взгляд на Россию, как правило, просто утверждали, что она — страна варварская, дикая, неспособная воспринимать европейские ценности, то Леруа-Больё стремится выяснить, почему Россия не пошла по пути европейской цивилизации. Ответ на этот вопрос он даёт следующий: «Татарское иго и борьба против Польши высосали все её соки. Россия с её вековой инерцией могла бы ответить на этот вопрос словами аббата де Сийеса[1442], когда его спросили о том, что он делал во время Террора: „Я выживал". Чтобы не быть уничтоженной монголами, ей нужно было долгое время притворяться мёртвой. Все усилия Московии были направлены на сохранение национального тела. Как ребёнок крепкого сложения, она вышла закалённой и ожесточённой испытаниями, которые должны были её погубить. Но испытания, дав ей физическую силу, ограничили её интеллектуальное развитие»[1443]. Таким образом, по мнению Леруа-Больё, катастрофически сложная историческая судьба направила все силы России на физическое выживание, поэтому ни на какие интеллектуальные достижения и даже просто развитие сил не хватило.
Размышляя о последствиях ордынского нашествия для судеб России, Леруа-Больё упоминает дискуссии, происходившие в российской историографии в конце XIX столетия, в которых монгольский фактор порой принижался, но сам убеждён: нашествие изменило вектор развития российской государственности и повлияло на характер народа[1444].
Итак, нашествие и иго закалили русский народ, а освободившись от власти Орды, русские смогли пойти по пути европеизации: «Потрясённые игом, отмывшись от грязи и раболепия, сняв одежды и отказавшись от обычаев, принятых при экзотических хозяевах или учителях, Россия, славянские христиане, должны были постепенно стать европейцами»[1445].
Историю России Леруа-Больё, как и многие его предшественники, начинает с Петра Великого, отмечая, что в XVII веке Россия имела ещё «рудиментарное, эмбриональное устройство»[1446].
Как читатель уже знает, со времён Просвещения в Европе утверждается двойственный взгляд на преобразования Петра I. Если Вольтер заложил позитивный взгляд, то, по мнению Руссо, Пётр слишком рано попытался цивилизовать не готовую к этому нацию. Леруа-Больё тоже ставит этот вопрос: «Могла ли западная цивилизация быть приспособлена Петром Великим к московитской дикости, или из-за отсутствия европейского сока европейская цивилизация не могла привиться на чужом дереве?»[1447]
По мнению Леруа-Больё, несмотря на то, что у Петра Великого не было исторических предшественников, его реформы не были чужеродными и искусственными, иначе бы они не прижились; дело Петра было обосновано всей логикой развития России: «Россия была слишком близка к Европе, она имела слишком много сходного с нами по крови и религии, чтобы не почувствовать однажды привлекательности нашей цивилизации»[1448] (в этом усматривается традиционная «оптика превосходства» —