Барьеры, которые сломал Пётр, по мнению Леруа-Больё, были хрупкими: «Эти традиции, эти привычки, которые он так внезапно разрушил, не имели ни в почве, ни в истории нерушимых корней». Более того, продолжает исследователь, если дело Петра не умерло вместе с ним, то только потому, что оно являлось «естественным предназначением этого народа», и далее приводит слова Монтескьё о том, что Пётр I привил нравы и манеры Европы европейской нации[1449].

Представляется, что концепции Леруа-Больё присущи внутренние противоречия. С одной стороны, он утверждает, что допетровская Россия была чужда Европе и её история была абсолютно не похожа на историю Запада. С другой стороны, по его словам, традиции и порядки, разрушенные Петром, поддались потому, что не имели корней в обществе, а если нововведения прижились, значит, они имели глубинную основу и логично вытекали из предшествующей истории. Но при этом дальше Леруа-Больё развивает тезис Руссо о том, что Пётр слишком рано начал приобщать русских к цивилизации, а стремление к заимствованиям привело к тому, что русские превратились в имитаторов. По мнению исследователя, Пётр «толкнул русских на путь имитации, погасив у них дух инициативы и отдалив их от прогресса. Приучив их к тому, что за них думают другие, он отдал эту прерогативу иностранцам. Эта тенденция к имитации на столетие затормозила появление национальной самобытной литературы. Петербург, подчиняясь всевозможным влияниям Запада, послушно воспроизводя всё самое противоположное, учась у энциклопедистов и французских эмигрантов, у Вольтера и Жозефа де Местра, от усталости или вялости слишком часто скатывался в бесплодный и неконструктивный скептицизм. Привычка к имитации соединилась с тягой к внешним проявлениям, с культом похожести»[1450].

Только высшие классы оказались пропитаны западными нравами и идеями; масса народа осталась невосприимчивой к ним. В результате, продолжает Леруа-Больё, Россия разделилась на два изолированных по языку и привычкам народа, неспособных друг друга понять: «Крупные города и дворянские усадьбы выглядели как иностранные колонии посреди деревень. Для огромного большинства нации готовность, с которой правящие классы бросились в сторону Запада, стала даже причиной отсталости. Народ, значительно отставший от своих хозяев, погряз в своём варварстве». При этом «вся правительственная организация была искусственной и чуждой для народа. Большинство законов были экзотическими: они напоминали заимствованные одежды, не соответствующие ни размеру, ни привычкам нации»[1451], а «институты, импортированные из-за границы, не имеющие корней в стране, были помещены в неподготовленную для них почву. Если на Западе Новое время базировалось на Средних веках, а каждое столетие на предыдущем, то в России весь политический каркас, как и сама цивилизация, не имели ни национальных основ, ни исторического фундамента»[1452]. На мой взгляд, перед нами явные противоречия не в российской истории, а в суждениях автора книги «Империя царей и русские».