Празднование 25-й годовщины исследования человеческой сексуальности Мастерса и Джонсон было по большей части триумфальным вечером самой Вирджинии. Она лично продумала каждую деталь – от покрытых бордовыми скатертями столов с розами и белыми гардениями в огромных хрустальных вазах до стайки фотографов из СМИ, делающих снимки. Помимо рутинных дел в клинике, она теперь также занималась и публичным имиджем. Гости были поражены тем, как ей удалось заставить трех главных мужчин в ее жизни – доктора Мастерса, судью Ноа Вайнштейна и бывшего мужа Джорджа Джонсона – поладить между собой на этой встрече. «Я тогда первый и последний раз видела мистера Джонсона – он был похож на одного из вечно улыбающихся пассажиров круизного лайнера», – вспоминала Джун Доббс Баттс. В тот славный вечер исчезли все плохие воспоминания о Сент-Луисе. Были забыты раздражающие ночные звонки, профессиональные унижения, отстранение Университета Вашингтона от их клиники, подлые домыслы и грязные слухи о непристойностях, творящихся за закрытыми дверями. Даже если признание города было запоздалым, Мастерс и Джонсон были благодарны за него. «Мы всегда осознавали, что наша работа началась и лучше всего шла здесь, на Среднем Западе», – сказала Джонсон St. Louis Post-Dispatch, самой крупной газете города.

Мастерс произнес нечто похожее на прощальную речь. К 70-ти годам взгляд его стал более отстраненным и пустым, плечи ссутулились и опустились. Галстук-бабочка теперь висел под воротником как увядший цветок. «Тень времени накрывает меня, – мягко сказал он в микрофон. – Я прожил долгую жизнь. Мои противники некоторым образом успокоились – а некоторые уже и упокоились». Слушатели тихонько засмеялись над такой резкой, но правдивой репликой Мастерса в адрес критиков. Он говорил как человек, завершивший свою работу. «Пора уступить место молодым, – подытожил он. – Думаю, я сделаю это не очень изящно, но и вправду – пора».

Джонсон же, в свои 59 лет смотрящая в будущее, просто наслаждалась самым славным периодом своей жизни, сопровождаемым признанием и тем личным успехом, который редко к кому приходит в профессиональном смысле. Ее муж, похоже, отправлялся на пенсию, а Джонсон, как всегда энергичная и бодрая, была не готова уходить на покой. «Не могу сказать, что Билл не хотел бы тихо жить на солнечном пляже у воды, – уверяла она репортера. – Но это желание не так велико, чтобы бросить столь важное для нас дело».

Американские СМИ все больше становились одержимы сексом, и для них Вирджиния Джонсон оставалась фигурой захватывающей – зрелой и очень земной женщиной, понимающей, наверное, многие из сложнейших загадок жизни. «В то время, когда она говорила о сексе, это была революция, – вспоминала Хелен Гёрли Браун, тогдашний редактор Cosmopolitan, уговорившая Вирджинию дать для журнала интервью о личной жизни. – Она была мудрой, разумной и убедительной. И все, что мы говорили о женской сексуальности, имело к ней прямое отношение».