– Думаете, я боюсь казни?

– Это ваше дело. Мне и далее раздевать вас здесь или вы сами освободитесь от лент и прочего?

– Сама. Все равно ж найдете.

– Не сомневайтесь.

– Тогда развяжите мне руки.

Сагадеев кивнул мне, и я ослабил натяжение жилок.

– Ничего, – сказала Диана, расстегивая сюртучок. – Я очень рада. Палач Полонии наконец получил заслуженную награду. За детей! За женщин! За стариков! За Остенвюльде! За юношей, погибших в Маттербурге!

Одна лента, другая, третья.

Диана зло выдергивала их из подкладки и рукавов и бросала на землю. Таял дымок, рассыпался пепел. Затем она, помедлив, с отвращением швырнула обер-полицмейстеру под ноги золотой медальон на цепочке:

– Все!

– Очень на это надеюсь. Бастель, – посмотрел на меня Сагадеев, – у вас в поместье есть подвал?

– Даже два, – сказал я. – Один винный, в правом крыле. Другой лабораторный – в левом. Лучше в левый. Про ключи надо, наверное, справиться у матушки. Или у Террийяра.

– Справьтесь, пожалуйста, – попросил Сагадеев и обернулся уже к Штальброку: – Господин поручик, доведем гостью до узилища?

Ответа поручика я уже не слышал.

Мимо Лопатина, мимо отпрянувшего господина в пальто, мимо пехотинцев, жующих паек на ящиках, я взлетел по лестнице на второй этаж. Несмотря на скорбное событие, в залах было шумно. Кое-где даже весело. С утра пораньше бренчало фортепиано. Вокруг бренчанья толпились и звенели бокалами.

Цвет империи, с горечью подумалось мне. Радуга жилок.

В верхней столовой убирали со стола. Прислуга уносила подносы и чашки, сдвигались стулья, менялась скатерть.

Пойманная за руку служанка не видела ни матушки, ни распорядителя.

По окнам забарабанило. В комнатах пролегли тени. Сделалось зябко и стыло, как всегда в доме во время дождя. Фортепиано умолкло.

К подсвечникам, свечам побежали со «свенскими» спичками. Дом тут же оделся в трепещущий, путающий свет.