Анфиладой я прошел до второй лестницы, спустился в толпу гостей, которые были в дорожном, с саквояжами, ридикюлями, их слуги смотрели в окна и стояли у выходной двери, которую с карабином наперевес закрывал мальчишка-пехотинец.

– Господин Кольваро, почему нас не пускают? – опознав, спросили меня.

– Не знаю.

– Мы хотим уехать!

Испуганные, ожидающие лица.

По жилкам – не самые первые фамилии, светло-лимонные, розоватые, чуть посеребренные. Несколько неприятно было то, что среди них оказалась и близкая нам ветвь Янкелей. И эти уже бегут.

Сначала искали защиты, а теперь? Впрочем, когда в доме одной из великих семей убивают главу другой…

– Сейчас разберемся. – Я подступил к пехотинцу, серому, как мышь, и лицом, и кровью: – Чье распоряжение не выпускать?

Мальчишка – нос картошкой, короткий пушок под носом и усами не назовешь – облизнул губы, но карабин сжал так, что побелели костяшки пальцев.

– Полковника Лопатина. Он сказал, что выезды пока запрещены.

Я кивнул, украдкой подмигнув парню.

– Увы, – обернулся я к собравшимся, – Лопатин отвечает за охрану, и потому…

– Но Ритольди…

Вякнувшего это тощего субъекта, седьмую воду на штольцевском киселе, я заткнул жилками сразу. Такие возгласы часто суть последующей паники, это я еще до Ассамеи, в одном портовом городке успел прочувствовать на себе.

– Господа, – сказал я, – вполне возможно, что выезд из поместья какое-то время, надеюсь недолгое, будет ограничен. Если хотите сидеть на чемоданах, пожалуйста, сидите, но в комнатах, хорошо?

– А не пересидим ли? – проворчал кто-то и, развернувшись, тяжело, сутулясь, затопал по лестнице наверх.

Мрачная, отложенная до поры решимость клубилась в его зеленоватой крови. За ним потянулись слуги, такие же упитанные, громоздкие, как хозяин, поволокли баулы и мешки, за слугами – две девицы, то ли дочки, то ли воспитанницы, а за ними уже гуськом двинулись все остальные.

Остался лишь схваченный за язык тощий субъект, пучащий глаза и теребящий горло.

– Кых-х… к-ха…

– Свободен, – показал я ему пальцем на лестницу, субъект отмер и, пробормотав: «Простите великодушно, очень понял… все понял…» – исчез.