– А Мари?

Матушка слабо улыбнулась:

– Мари тоже решила остаться. Все, – она взъерошила мне волосы, – пойду. Надо отдать последние распоряжения.

Высокая фигура ее поднялась к дверям.

Я с грустью посмотрел на изрытую землю за плацем, напомнившую мне поле после артиллерийской баталии, на пехотинцев и жандармов, складывающих и поливающих смолой костры, на малые костерки, занявшиеся тут и там.

Флигели по сторонам уже туманились, у въездных ворот на столбах зажгли фонари, и свет их расплывался дымными ореолами.

Я прищурился.

Кто-то стоял там, за светом фонарей. Жилками не достать, разве что винтовочной пулей. Или это уже?..

Я похолодел:

– Георгий.

– Что? – обернулся Тимаков.

– Посмотри, – я кивнул в сторону ворот.

Стоявший там тем временем прошел вперед, и в руках у него обнаружилась палка с белым лоскутом на конце. Он повозил ею в воздухе.

Фигурки жандармов у первой линии костров взяли его на прицел.

– Кажется, переговорщик, – тихо сказал Тимаков.

За нашими спинами раздался дробный перестук каблуков – человек восемь еще спустились по крыльцу к дормезам.

– Кровь вам в помощь! – догнал их голос Сагадеева. – И пинок под зад! Я был лучшего мнения о вас, господа!

Обер-полицмейстер, рассерженный, краснолицый, вклинился между мной и Тимаковым.

– Ничего, – сказал он, шевеля усами, – клопы бегут с корабля…

– Крысы, – сказал я.