– Клопы! Крыс я уважаю. У первой дочки была такая беленькая… – Сагадеев оборвал сам себя: – Значит, жандармская полурота, двадцать солдат, человек сорок от фамилий, ну и мы с вами! Я думаю, достаточно.

– К нам переговорщик, – сказал Тимаков.

– Где? – спросил Сагадеев.

– У ворот.

Заржали лошади. Со скрипом, покачиваясь, из-за угла выкатили добавочным рядом две кареты с фамильными щитами на боковинах, их сразу, еще до остановки, облепили желающие попасть внутрь. Катарина Эске с отцом ожидаемо оказались в конце очереди.

Я стиснул зубы.

– Смотрите! Смотрите! – вдруг вспыхнуло среди толпящихся.

Вскинулась женская рука, указывающая на неторопливо шагающего к дому человека.

Звенящая тишина, полная ищущих глаз и приоткрытых ртов, царствовала несколько мгновений. Затем вновь захлопали дверцы, и дормезы, будто диковинные овощи – семечки, повыплевывали людей.

– Это кто? – зашелестело над головами. – Он один? Один?

– Пойдемте, Бастель, встретим? – покосился на меня Сагадеев.

– Да, – я застегнул ворот мундира. – Перехватим на полпути. Георгий, вы с нами?

– Н-нет, – мотнул головой Тимаков. – Не могу. Вон они все повыскакивали, их же надо снова… – Он двинулся к дормезам. – Господа, а если сейчас поедем?

Мы с Сагадеевым пересекли плац.

Переговорщик остановился у начала вырубленной аллейки и замер. Замер и сопровождающий его жандарм.

Снова бултыхнулся в воздухе лоскут.

– Кажется, он военный, – сказал обер-полицмейстер.

– Скорее, отставной.

У переговорщика было загорелое до смуглости лицо. Мне вспомнились Жапуга и письмо жукоевского полицмейстера. Загар был ассамейский. К некоторым прилипает так, что не сходит годами.

Нос горбинкой. Черные, пронзительные глаза. Левое плечо ниже правого. Не от ранения ли? Жилки закрыты.