– Господа! – Голос матушки перекрыл выкрики. – Господа и дамы! Кровь вас побери, идите пешком! Если вам так нужно – идите!

Ее палец указал на фигурные въездные ворота:

– Идите! – Глаза Анны-Матильды Кольваро метали молнии. – Вы знаете, что там? Я не знаю, что там. А вы?

Толпа притихла.

– Там, извините, дорога на Леверн, – густым голосом сказал кто-то в тишине.

– Прекрасно, – сказала матушка. – Если там просто дорога на Леверн, почему вы стоите? Там же просто дорога. И больше ничего.

– Жандармы не пускают, – сказал тот же густой голос.

Матушка ухмыльнулась:

– Что для высокой крови какие-то люди с низкой? Давайте, вперед! Только уж на Кольваро не пеняйте потом!

Люди запереглядывались.

– Когда мы соберем поезд, – выступил вперед Тимаков, – обязательно всех выпустим. Думаю, где-то через полчаса. Вас много.

– А охрана будет? – спросили из толпы. – Скоро стемнеет.

– Нет, охраны не будет, – сказал Тимаков.

Кто-то фыркнул:

– И что, нас не тронут?

– Не знаю. Прошу сесть в кареты.

– Какое-то сумасшествие…

Тимаков стоял прямой и спокойный. Под его взглядом повернул к дормезам первый ряд, зашевелился, распадаясь, второй, затем цепная реакция распространилась и на остальных. Зачавкал песок под ногами. Захлопали дверцы.

– Матушка, – шепнул я, приблизившись, – может, вам тоже уехать?

– Никогда, – Анна-Матильда Кольваро сжала мои пальцы. – Я останусь здесь. Это мой дом, мои розовые… – Она судорожно вздохнула. Вместо розовых кустов были одни ямы. – Если умирать, то здесь. Только здесь.