С этими словами он приоткрыл мешковину.

На меня уставились мертвые глаза на худом лице. Светлая щетина на щеках и подбородке, рот раскрыт, зубы желтые. В застывшей гримасе поровну боли и удивления.

Труп уже попахивал.

К широкому вороту пехотной шинели присохла ряска. Я снял с шинели несколько тонких щепок. Каретных, лакированных.

– Пустокровник, – сказал я тихо. – Тот, из засады.

Цехинский божок опустил мешковину:

– Как вам, а? Крестьяне позавчера нашли. Жандармский ротмистр их с подводой на трупы ватажников мобилизовал. Чтоб похоронили потом на погосте. А этот лежал в болотце, где-то в полверсте, рядом, по словам крестьян, турухтаны гнездятся. Словом, заглянувши к турухтанам… На ватажника не похож, привезли так.

Я коснулся мертвеца жилками.

Пепельно-черный распадающийся рисунок был до оскомины обычен. Никаких признаков «пустой» крови. Никаких.

– В сущности, читать нечего, – сказал Терст, – но…

– Что «но»?

Полковник прищурился:

– Кое-что можно попробовать. Давайте-ка мы его куда похолоднее, – через мешковину он взял пустокровника за ноги, – хотя бы в погреб.

Я подхватил мертвеца под мышки.

Половина лица открылась – и казалось, потревоженному пехотинцу больно от каждого нашего движения.

– Он, получается, умер, – сказал я, отпихивая с пути порубленные топором ветки.

– Именно, – выдохнул Терст. – И это наш шанс.

– А труп вам зачем?

Винный погреб был открыт.

По ступенькам мы спустили пехотинца в полумрак, полный бутылей в оплетке и бочек в полтора моих роста. На некоторых еще отцовской рукой были написаны год и сорт. В два окна под невысоким сводом сеял мутный, прореженный решеткой свет.