– Ребята! Господин урядник!

Мы рванули через дом. Мелькнули веером рассыпанные письма, одеяло на полу, кастрюля на боку с вывалившимися вареными картофелинами. Урядник с размаху наступил на одну каблуком – брызнула желтая мякоть.

На дверях в постоялую половину блеснул свежим железом замок. Низкая притолока, дух квашеной капусты из кладовки. Темные сени, а за ними – клонящийся к вечеру день ранней осени, двор, конюшня – благодать, если на две лошади.

У загончика с мемекающей козой голова к голове лежали, судя по форменным сюртукам, почтовый смотритель и мальчишка-егерь, совсем молодой, лет пятнадцати. Оба были заколоты, сено, земля чернели кровью. Севший перед ними жандарм пощупал шеи, тронул за руки, обернулся:

– Холодные уже. Окоченели.

– Шнуров, – выдавил я.

– Коня взял, – вышел из-за моей спины следопыт. – Злой человек.

Он прошел мимо, острым взглядом проверяя стойла и пиная сапогами удобренную лошадиными «яблоками» землю. На мертвецов не смотрел.

– Шкуру с него, с живого! – пообещал Сахно.

– Далеко не уйдет, – следопыт посмотрел на меня. – Конь старый, раскованный. Почтовые, видимо, отдавать не хотели. Ну он их и…

– Догоним? – спросил я.

– Через час-полтора стемнеет, – жандарм посмотрел на небо. – Разница – часов пять сейчас. Лучше заутро выехать, чтобы не впотьмах. А там, глядишь, и поравняемся.

– Так, Хохлов, Пагуба, – распорядился урядник, – похороните почтовых. Там, за частоколом. Симашов, на тебе кони. Кулев, Макаров, – ужин.

Подчиненные разбежались.

Я, Тимаков и Зоэль зашли в дом. Капитан, помявшись, сбил замок с постоялой половины. По пыльному, давно не метенному полу мы прошли мимо стойки и шкафа с бутылями. Диана села за стол к забранному ставнем окошку. Я примостился напротив, зажег спичкой свечной огарок в плошке. Тимаков поднялся по лестнице и, проверяя комнаты, исчез в коридоре.

– Маячок на сколько держите? – спросил я Зоэль.

Диана пожала плечами:

– Когда как. Когда пять миль, когда двадцать.

Я перевел мили в имперские версты и мысленно присвистнул. До пятидесяти верст. Мы разве что кровника на таком расстоянии чувствуем.

Низкое, казалось бы, искусство.