Напряжение схлынуло, как море во время отлива, обнажив берега нервов, и из открывшихся подводных гротов души раздался дружный хохот троицы.

32-2.

32.

Кардинал Грюон любил море и, не стань он священнослужителем, непременно сделался бы моряком, капитаном большого парусника. Непременно капитаном, конечно, а как же иначе? И, возможно, не одного корабля, а небольшого флота. Соленые брызги, летящие в лицо, когда острый киль разрезает высокую волну, или мерное шипение кильватерной струи да скрип снастей — эти звуки были для него такими добрыми и успокаивающими. Он мог часами стоять на палубе и смотреть на расходящийся в стороны кильватерный след. Но сейчас он всего этого не замечал. Смотрел, но не видел. Он ждал кардараха. Вот уже который день он приносит пугающие новости, и Грюону тяжело было трактовать те путаные образы, что передавал Марк через птицу. В какой-то момент он даже подумал, что новый король нашел способ обойти необычные способности его вестника, но сразу отринул такую мысль. А сегодняшних вестей он ждал с наибольшим нетерпением, ведь сегодня Марк впервые должен был самостоятельно открыть дверь сновидений, он уже достаточно здорово управлялся с ними. И дверь та была настолько яркой, горящей алым и черным, что кардинал был уверен в ее важности. Это, конечно, при условии, что она снова сегодня явится Марку. Разумеется, дверь — всего лишь образ, что употреблял кардинал в своих мыслях. На деле это была вспышка, кратковременная, как удар молнии, но мелькнувшие в ней образы настолько поразили Грюона, что он настоятельно рекомендовал Марку ухватиться за вспышку и идти за ней.

Это были не путаные дымчатые видения, которые крутились, вились и исчезали, едва их коснешься, где смешивались день и ночь, где лица стирались черными мазками, где люди летали, а четвероногие ходили на двух ногах. Небо сыпало саранчой, сгорающей в огненном куполе. Земля вспучивалась и плевалась огнем, расползалась на части, показывая языки лавы, а на них странные эфирные спруты и кальмары лили из громадных амфор потоки зеленой, заросшей тиной воды. А потом все стихии вставали в круг и кружились в цельном водовороте, раздуваемые ветрами. Сверкали небеса, метались блуждающие огоньки, смешивались и разбегались, красные, синие, рыжие, багровые, изумрудные, пурпурные, потом мерцающие сразу всеми цветами радуги. Затем вспышка, удар и почти осязаемая боль. Потом мелькали высокие узкие шпили южных церквей, вокруг которых струился сизый дым, а затем трескались стены и сочились, как уродливые язвы, желтым гноем. На секунду показывались кривоватые, словно рисованные маслом неверной рукой художника, языки пламени. Они пробегали по стенам, сжигая стекающий по ним гной. Черные птицы кружили в залихватском танце, который вдруг оказывался не танцем, а пиршеством над полем боя. Появлялись черные тени, вставали и, блестя огнями в глазницах, бросались в чудовищный водоворот стихий. Сверкающими росчерками пролетали стрелы, появлялись огромные глаза, в них отражался весь хаос, но начинал вдруг бежать вспять.