Он воззрился на Ойнарала, но сику, сурово глянув на него, поднес три пальца к губам, призывая к молчанию жестом, принятым среди нелюдей.

Перевозчик перешел на нос, извлек из-под груды туш потрепанное весло. Упершись ногой в поручни и помогая себе коленом, он выставил весло вперед, опустил его в воду и начал грести. Цепь почти немедленно, звякнув, выпала из механизма над головами. Клеть неуклюже тронулась с места. Сорвилу пришлось пригнуться, чтобы нижние звенья цепи, болтавшейся над ними, не задели его. Уплывая, он посмотрел вверх, провожая взглядом цепь, иглой вонзавшуюся в пустоту.

А потом он бросил взгляд на погубленное озеро, черное как смола – там, где на поверхности не болтался сор, – и подошел к поручням.

Наклонившись, посмотрел на неподвижные воды.

Клеть плыла достаточно медленно, чтобы отражение ее не искажалось. Свет глазка очертил контуром его собственный силуэт: Амиолас трапецией торчал над плечами, оставаясь в отражении благословенно черным. Тем не менее в Котле что-то мерцало и вспыхнуло, как только он наклонился пониже. И Сорвил в полной растерянности смотрел, как изображение обрело яркость лунного диска, а затем с ужасом узрел в воде замогильный облик, который уже видел однажды.

Бледное лицо, как две капли воды похожее на лицо Ойнарала – или шранка, – отвечало взглядом тому, кто смотрел на него сверху.

И это вселяло ужас, ибо король Сакарпа нигде более не мог увидеть себя – таким, каким он был прежде! – в этом нечестивом кругообороте отражений и обликов. То человеческое, что было в нем, скулило, моля о прекращении этого безумного кошмара. Доля Иммириккаса, однако, отшатнулась, поглощенная отвращением и твердым как камень презрением.

Глазок погас.

Никто не сказал ни слова.

Безмолвие было сродни напряженному дыханию, доносящемуся из-под одеяла, когда ты укрылся с головой, нарушали его лишь хрупкие строчки капель, падавших с весла Перевозчика. Черная тьма казалась абсолютной, столь же неподдающейся взгляду, как вода или камень. Сперва он попытался что-то увидеть, добиться какой-то податливости от этой непроницаемости, но добился лишь пробуждения следствия слепоты – ужаса. И теперь Сорвил глядел, не стараясь видеть, пялился в темноту, не веруя в зрение. Вода перестала капать с весла. Царила тишина не горных вершин, но корней гор. И в этой тишине он осознал, что тьма лежит в основе всякой вещи, тьма, лишенная света, тьма, для которой люди лишь маски, тьма, что всегда простирается вовне и никогда внутрь.

Небытие.

Его одолевала потребность взбрыкнуть, завопить, доказать себе, что эхо еще существует. Однако Сорвил помнил предупреждение своего сику, и только сильнее навалился на планшир.