Он не отступил, а посмотрел мне в лицо, готовый к битве.

– Убьешь? – сказал он. – То есть сделаешь меня мертвым? – Но его словам не хватало убежденности. Ни один из нас не умел драться, однако он был готов защищаться, а я – нападать.

Под мой мысленный щит вкралась животная мысль: добрыйчеловек добрыйчеловек за шею его хватай воздух не летит аааах воздух не летит аххх скорлупа трещит…

Я воспользовался советом, не задумываясь, откуда он взялся. Ничего сложного. Я подошел к Махту, обхватил руками его горло и сдавил. Он попытался оттолкнуть мои руки. Затем – пнуть меня. Я же вцепился ему в глотку. Будь я лордом или ход-капитаном, быть может, умел бы драться. Но ни я, ни Махт драться не умели.

Все кончилось внезапной тяжестью, обвисшей у меня в руках.

От удивления я выпустил его.

Махт лишился сознания. Умер ли он?

Вряд ли, потому что он сел. Вирджиния подбежала к нему. Он потер горло и хрипло произнес:

– Тебе не следовало этого делать.

Я осмелел.

– Скажи-ка мне, – рявкнул я, – скажи-ка, зачем ты привел нас сюда, или я сделаю это снова.

Махт слабо ухмыльнулся и прислонил голову к руке Вирджинии.

– Это страх, – сказал он. – Страх.

– Страх? – Я знал слово – peur, – но не его значение. Это было какое-то беспокойство или животная тревога?

Я думал с открытым разумом; да, подумал он в ответ.

– Но почему он тебе нравится? – спросил я.